Мыслители веками спорили: что старше — труд или игра? Спор напоминал другую известную дискуссию — абсурдную. «Что появилось раньше — яйцо или курица?» Однако мысли при этом высказывались любопытные.
По мнению Плеханова, труд предшествовал игре, определял её содержание. К труду человека принуждали жизненные потребности, связанные с необходимостью добывать пропитание, охранять свои угодья, заботиться о жилище. Труд, охота, война с соседним племенем — всё это сопровождалось чувствами радости, удовольствия или разочарования. Желание вновь пережить чувства, испытанные в какой-либо деятельности от проявленной ловкости, смекалки, силы, побуждали первобытного человека к обрядовым играм, танцам, песням. То есть в истории общества труд старше искусства и игры: сначала были земледельческие работы, охота, войны, а затем это находило отражение в плясках, песнях, элементах драматического и изобразительного искусства. В то же время, по мнению Плеханова, в жизни отдельного человека игра предшествует труду.
Эти выводы сделаны не голословно. В XVIII, ХIХ, а особенно в ХХ веке учёные стали исследовать жизнь народов, сохранивших в наше время обычаи первобытного времени. В России это народы Севера. Интересный материал для наблюдений можно найти и в Африке, и в поселениях американских индейцев…
Скрупулёзные наблюдения подтвердили версию, что этап воспитания в первобытном обществе проходил быстро. Уже к десяти годам в примитивной среде ребёнок становился полноправным и ответственным участником всех жизненно важных для рода процессов. Потому и современные исследователи примитивных обществ фиксируют, что к детям в тамошних беседах прислушиваются как к взрослым, общаются с ними на равных, а играют дети мало.
Биолог, путешественник и историк Василий Фёдорович Зуев (1754–1794), основательно изучавший в 1770-е годы обские народы, писал о детях енисейских остяков и самоедов: «С молодых ещё лет малые ребята давно привыкают нести всякую трудность, как видно из грубого их жития, которое их ни мало, ни в каком случае не приводит в сожаление. Верно можно сказать, что сей народ рождён к понесению трудов несносных, и действительно, есть ли бы они сызмала к тому не привыкали, то б отцам мало было бы надежды видеть сыновей больших себе помощников и к понесению трудов удивительных помощников. Лишь мальчик начнёт мало иметь понятия, то мать или нянька не иным чем тешит, как бряцанием лушной тетивы, а когда ходить начнёт, то отец ему и лук готовит. Я в проезд мой через остяцкие юрты мало видел таких ребят, которые бы в простое вечернее (время) между игрой без лука шатались, но обыкновенно или по деревьям, или во что-нибудь по земле стреляют. Там городят езы около своей юрты, там запоры; и кажется, будто бы их игрушки уже будущую жизнь предвещали. И совершенно есть ли посмотреть на ез, через какую-нибудь реку сделанный, то нельзя видеть, чтоб когда-нибудь тут старики с важанами сидели, кроме малых ребят, а большие сами плавают по рекам или с неводами, или с калыданами и перемётами, где уж малого или не в силах, или не разумеет, послать нельзя».
Постепенно в детский быт вошли куклы — самые важные и самые загадочные игрушки, появление которых во многом связано с сакральными, мистическими мотивами.
Этнограф и революционер Владимир Германович Богораз-Тан (1865–1936) так описывал кукол чукотских девочек: «Чукотские куклы изображают людей, мужчин и женщин, но всего чаще детей, особенно грудных. Величина их почти так же изменчива, как и у культурных детей. Сшиты они довольно похожими на действительность и наполнены опилками, которые при каждом несчастном случае высыпаются. Куклы эти считаются не только игрушками, но отчасти и покровительницами женского плодородия. Выходя замуж, женщина уносит с собой свои куклы и прячет их в мешок в тот угол, который приходится под изголовьем, для того чтобы воздействием их получить скорее детей. Отдать кому-нибудь куклу нельзя, так как вместе с этим будет отдан залог плодородия семьи. Зато когда у матери родятся дочери, она отдаёт им играть свои куклы, причём старается разделить их между всеми дочерьми. Если же кукла одна, то она отдаётся старшей дочери, а для остальных делают новые. Есть, таким образом, куклы, которые переходят от матери к дочери в течение нескольких поколений — каждый раз в исправленном и заново возобновлённом виде».
Кукла — это ещё и инструмент воспитания. Через шитьё нарядов кукле девочка получает чрезвычайно важные навыки шитья одежды. Дети строят домики из палочек и играют, как будто занимаясь домашним хозяйством. Очень редко они собираются для полюбовной игры, выбирая пары, строя дома, выплачивая в шутку выкуп за невесту и даже, подражая родителям, ложатся вместе щека к щеке. Этнограф указывает, что у маленьких девочек нет кукол и нет привычки играть в младенцев. Предложенные детям деревянные куколки были приняты только мальчиками, которые стали играть с ними: баюкать их, напевая колыбельные песни по примеру своих отцов, которые очень нежны со своими детьми.
Игра в куклы, распространённая в нашем обществе главным образом среди девочек, всегда приводилась как пример проявления в игре инстинкта материнства.
С имитацией семейных ролей связаны многие игры, известные с первобытных времён. В Южной Африке дети строят маленькие дома, в которых и остаются в течение всего дня. Девочки кладут маленькие лёгкие камешки между двумя большими и твёрдыми и растирают их, как толкут муку. Мальчики, вооружённые маленькими луками и стрелами, играют в войну, подкрадываясь и нападая.
Дети другого народа строят целую деревню с домами в 40–50 см высоты, разжигают перед ними костры, на которых жарят выловленную ими рыбу. Внезапно один из них кричит: «Уже ночь!», и все моментально укладываются спать. Затем кто-нибудь из них имитирует крик петуха, все снова просыпаются, и игра продолжается.
У народов Новой Гвинеи девочки строят временные убежища из старых листьев. Возле них они ставят плиты с миниатюрными горшками из глины. Камешек изображает маленького ребёнка. Его кладут на морской берег, купают, а затем держат над огнём для просушки и прикладывают к материнской груди, и он засыпает.
Удивительно, как переходят эти «забавы» из поколение в поколение, из столетия в столетие.
Сопоставляя игрушки, добытые при археологических раскопках, с современными игрушками, психолог Ефим Аронович Аркин (1873–1948) писал: «В собранных археологами и хранящихся в музеях коллекциях не оказалось ни одной, которая не имела бы своего двойника в современной детской». Не ограничиваясь сравнением с археологической игрушкой, Аркин исследует и детские игрушки народов, стоящих на низших уровнях развития. Тут он приходит к таким выводам: «Действительно, тот факт, что, невзирая на разнородность источников, из которых мы черпали свой материал, картина при смене форм и различий деталей сохраняет единство, что у народов, отделённых друг от друга огромными пространствами, игрушка остаётся всё той же неувядаемой, вечно юной, и её содержание, её функции остаются теми же у эскимосов и полинезийцев, у кафров и индейцев, у бушменов и бороро — этот факт говорит о поразительной устойчивости игрушки и, следовательно, той потребности, которую она удовлетворяет, и тех сил, которые её создают».
Известный советский психолог Даниил Эльконин (1904–1984), проанализировав этнографический материал, выдвинул гипотезу об историческом возникновении и развитии ролевой игры. Он считал, что на заре существования человеческого общества детской игры не было. В силу примитивности самого труда и необходимых для него орудий дети очень рано начинали принимать участие в работе взрослых: собирать плоды, ловить рыбу.
Только усложнение орудий труда, переход к охоте, скотоводству и земледелию привели к изменению положения ребёнка в обществе: малыш уже не мог принимать непосредственного участия в работе взрослых, поскольку она требовала изощрённых знаний и умений. Взрослые стали изготовлять игрушки для упражнения детей: лук, копьё, аркан. Возникли игры-упражнения, в ходе которых ребёнок овладевал необходимыми навыками и умениями в использовании орудий труда, так как игрушки были их моделями. Из маленького лука можно попасть в цель, маленькой мотыгой — рыхлить землю. Всё это остаётся актуальным и в наше время. Выдающийся советский педагог Антон Макаренко утверждал: «Между игрой и работой нет такой большой разницы, как многие думают. Хорошая игра похожа на хорошую работу, плохая игра похожа на плохую работу». Уже в древности проявился многообразный характер феномена игры.
У этой игры много названий. К сожалению, первоначальные её наименования не сохранились. Да и были ли они? Изначально к мудрой игре относились просто как к Игре — с большой буквы. Захватывала сама стихия настольного испытания.
Первая «настольная игра» появилась, когда ещё не существовало столов как таковых. Не существовало даже профессии плотника. Что же это за игра — первая? Одним словом, жребий. Жребий, спрятанный в кулаке, или плоский камешек с отмеченной стороной. Большинство легенд и мифов приписывает изобретение азартных игр богам и героям, но, наверное, всё произошло более прозаично: шаманы разбрасывали кости жертвенных животных, веточки и камешки, по которым читали настоящее и предсказывали будущее. Кто первым додумался набрать камешков и насыпать их в лунки, история умалчивает, но произошло это где-то на востоке Африки, в колыбели цивилизации.
Камни с выбитыми рядами лунок найдены в древнем городе Алеппо в Сирии, в храмах Мемфиса, Фив и Луксора в Египте и вдоль караванных путей в пустыне Калахари (отсюда одно из названий игры — калах). Даже в пирамиде Хеопса нашли такую «доску» с игровым полем. Эти игры, построенные на перемещении камешков по полю, широко распространились и дожили до наших дней.
Считается, что подобные игры содержат «генетическую» память человечества о переходе от охоты и собирательства к земледелию. Движение по кругу символизирует цикличность года и смену сезонов, раскладывание камешков — одновременно посев зерна и сбор урожая, а пустые лунки — голод и недород. Здесь же «прячутся» древние гадательные ритуалы и самые первые счётные доски.
Одно из сохранившихся названий такой игры — манкала. В этом слове можно расслышать арабский корень и корень языка суахили, обозначающие одно понятие — «перемещение». Игроки ходят по очереди. Ход игрока, часто называемый посевом, состоит в изъятии всех камней из некоторой лунки (обычно принадлежащей игроку и занятой некоторым минимальным числом камней) и размещении их в соседних лунках, по одному в лунку. Если посев не завершился в том же ряду, где и начался, то он продолжается в другом ряду. Нюансы правил у разных народов варьировались. Побеждает тот, у кого «в амбаре» оказывается наибольшее количество камушков.
Игру эту окружает множество мифов. Масаи верят, что манкалу придумал Синдилло, первый человек. В Гане игра, известная под названием овари, была частью боевой подготовки: перед походом воины играли в неё, проверяя свою реакцию. А если умирал король, совет организовывал турнир, и победитель становился преемником. Эта же игра упомянута в малийском эпосе «Сундьята» народа мандинго. А современные малийские ученики играют в овари после школы.
Доска для игры в манкалу
Игра использовалась и в погребальных ритуалах: люди развлекали дух умершего, пока тело не похоронено. На деревенской площади обычно было две доски — прямая и выгнутая, и селяне выбирали ту, которую покойный недолюбливал, чтобы его дух не захотел к ним присоединиться. По этой же причине считалось опасным продолжать игру после заката, а доски ночью выставляли за порог, чтобы духи тоже могли сыграть.
Удивительно, но в этой древнейшей игре нет элемента везения, всё зависит от внимания и интеллекта. Не менее удивительно и то, что эта игра остаётся в ходу и в наше время. Выпускаются наборы для игры в манкалу — от дорогих сувенирных до массовых. Популярны и онлайн-версии древней игры.
Ещё одну загадочную игру обнаружил британский археолог Леонард Вулли при раскопках древнего шумерского города-государства Ур в Месопотамии, на территории современного Ирака. Возраст этой игры — свыше 4500 лет. Её погребли вместе с царём, чтобы и в царстве мёртвых он наслаждался этой забавой. В эпоху своего расцвета Ур был многонаселённым городом с великолепными храмами, дворцами, площадями и общественными зданиями. Его жители любили украшать свою жизнь изящными вещами. Шумерская цивилизация подарила миру не только одного из первых эпических героев — Гильгамеша, но и одну из древнейших игр, которая так и остаётся неразгаданной.
На игровой доске 20 квадратов. Они сгруппированы в два блока — большой и малый, соединённых мостиком. К доске прилагаются по семь фишек и кости в виде тетраэдров. Этот царский набор исключительно красив, богато инкрустирован пластинками перламутра, красного известняка и лазурита, а сложная разметка полей явно несёт не просто орнаментальную, но и смысловую нагрузку. Но какую? Загадка. За находкой Вулли последовали другие. Оказывается, таинственная игра украшала не только царский быт. Простолюдины играли на досках попроще, их тоже удалось «откопать» на Ближнем Востоке. На всех досках из гробниц есть восемь квадратов, отмеченных розетками, — такие восьмилепестковые цветы изображались у входа во Врата, посвящённые богине плодородия Иштар. Снова загадка.
Названия и правил этой игры история не сохранила, поэтому условно её называют «Царской игра из города Ур». Существуют предполагаемые реконструкции правил, основанные на записях с более поздних глиняных табличек. Выпущены даже современные комплекты древней игры с пояснениями. Но всё это из области гипотез. Предположительно, это «гоночная» игра, цель которой — как можно быстрее провести свою фишку по определённому маршруту. Возможно, игра воспроизводила военный поход, который мог завершиться более или менее удачно. Игроку (вероятнее всего, царю) предстояло переправиться за реку и вернуться с добычей. Скорее всего, игру использовали и как гадание перед войной: будет ли успешным наступление? Давным-давно истлели кости тех, кто тешился этой игрой, кто придумывал и знал её правила… Осталась лишь красивая доска с перламутром и лазуритами. Загадка!
Глава 3. Война и мир на 64 клетках