– Пора!
И с рыданием она прибавила:
– Опять не добилась… ничего!
Гром вновь прокатился, дождь барабанил в окно, а от молнии было светло, как днем. Дверь в залу стояла открытой, и я хорошо видел, что там было пусто и темно. Миша храпел и свистел за целый оркестр.
Как я заснул, сидя в кресле, я не заметил.
…
Утром рано Федор Иванович был уже у нас. По его лицу было заметно, что ночь он провел плохо.
– Слава тебе Господи, – воскликнул он, широко крестясь, – живы вы и здоровы! А мы-то за вас какую муку приняли. Гроза, гром, дождь, ветер, да какие! Сущая дьявольская ночь. А тут еще окна в старом доме отсвечивают; я было даже думал пожар; через бурю-то музыка из них гремит: то как будто трубы, то скрипки… А то и люди мерещатся, танцуют… прямо страсти. Паша все лампады затеплила, а Фрося – та всю ночь на коленях простояла, за вас все молилась.
Тут управляющий подошел к окну, открыл его и крикнул:
– Слава Создателю, дочки, живы и здоровы наши господа!
– Знаете ли, – продолжал он, обращаясь к нам, – эдакая ночь – впервые! Бывало, и не раз, и музыка, и освещение, да все не так. Мерекнется что-то и исчезнет. И не знаешь после, померещилось тебе или в самом деле было. Ну а вчера – не дай Бог!
– Полноте, Федор Иванович, чепуху городить, – вмешался Миша. – Мы с Дмитрием проспали здесь всю ночь и никакой музыки не слыхали и света не видали. Смотрите, и дверь в залу открыта.
Федор Иванович так и кинулся к двери.
– Дверь я замкнул вчера, и ключ от нее у меня, – сказал он дрожащим голосом.
– Что вы музыку слышали да окна освещенными видели, – продолжал Миша, – то в вое ветра всегда слышна музыка, а окна светились от блеска молнии.
Управляющий не слушал Миши, он смотрел то на дверь, то на меня, ожидая, что я скажу.
Но я молчал. Знакомить его со своим сном или… или приключением, я не находил возможным. Какое я дам объяснение? Я и сам себе не отдал еще отчета, был это сон, галлюцинация или и правда что-либо иное.
Чтобы прекратить разговоры, я сказал, что билеты на вечерний поезд взяты и надо собираться в дорогу. Все же я зашел в залу и там увидел старый сгнивший трельяж, а за ним кресло и крошечный диван; раньше, при осмотре, я их как-то не заметил.
Фрося и Паша приготовили прощальный обед, к которому пригласили и отца Павла. Пришла и бабка Авдотья. По ее желанию я должен был сказать в присутствии Федора Ивановича, что она, Авдотья, может жить «на прежних правах».
Желая что-нибудь узнать о Варваре Сидоровне, я в первый раз заговорил с бабкой Авдотьей. Чтобы чем-нибудь объяснить свое любопытство, я сказал, что видел Варвару Сидоровну во сне.
Это заявление бабку Авдотью нисколько не удивило; она только прошамкала:
– Ишь, не терпится, приходила уже!
Потом с убеждением прибавила:
– Ну плохо, значит, твое дело. Скоро помрешь… беспременно помрешь. Ты уж крепко распорядись Федору Ивановичу не гнать меня до нового хозяина.
– Да с чего же я умру, бабушка Авдотья? – взмолился я.
– Отчего, отчего! Почем я знаю… Может, дорога железная раздавит или другое что! А только умрешь. Кого Варвара Сидоровна облюбовала, тому крышка. Ты наследником заделался, и допрежь тебя[152] были и все померли. Помрешь и ты.
Желая переменить не очень приятный для меня разговор о смерти, я прокричал старухе:
– Скольки лет умерла Варвара Сидоровна, знаешь аль нет?
– Как не знать-то, туто я была, – отвечала бабка Авдотья. – Эдак примерно под сорок лет. Отравил, слышь, ее полюбовник.
Старуха устала от долгого разговора, замолчала и погрузилась в спячку.
[152] Т.е. и до тебя.