Доктор смотрит на часы и при общем мертвом молчании объявляет:
– Час заката.
Крышка поднята.
Всем в голову ударил ужасный трупный запах, но… но… но гроб пуст!
Пуст. Присутствующие окаменели; они ожидали всего что угодно, только не этого!..
Джемс оправился первый; взяв фонарь, он начал внимательно осматривать внутренность гроба.
Белая атласная подушка еще сохраняла след головы человека; кружева были помяты и кое-где запачканы свежей кровью.
– Нет сомнения, «она» недавно была здесь, – заметил он, – а раз «она» посещает это место, мы рано или поздно поймаем ее, – счел он нужным ободрить товарищей. – Теперь дальше; Смит, где гробы графа и графини?
Недалеко в нише стояли оба гроба, один над другим. Достали один из них. Теперь возник вопрос: какой гроб принадлежит графу, а какой графине?
Смит откровенно признался, что не знает, не помнит, который из них был в нижней нише нового склепа.
– Нечего делать, откроем сперва тот, что уже вынут, – распорядился Джемс.
Пришлось повозиться; наконец крышку отвинтили, сняли.
В гробу лежал мертвец, закрытый какой-то материей. При первой попытке снять ее она распалась прахом.
И глазам всех представилась тяжелая картина человеческого разрушения: из-под шапки седых волос глядели пустые впадины глаз; зубы оскалились, и нижняя челюсть свалилась набок; костяшки рук рассыпались; часть их лежала на груди, часть скатилась вниз.
Костяк кое-где был прикрыт лоскутьями одежды.
По стриженым волосам это был, несомненно, мужчина.
Граф Фредерик.
Все сняли шляпы и перекрестились.
– Спи с миром! – сказал Джемс, закрывая крышку.
– Скорее, скорее, другой гроб, – сказал доктор, – время проходит, и «она» тоже может улизнуть от нас!
Достали второй гроб, поспешно отвернули винты и сняли крышку.
Крик негодования вырвался у всех: и этот гроб был пустой.
В тот же миг по склепу прокатился взрыв злобного хохота.
Все тревожно переглянулись: эхом это не могло быть.
Прежде чем кто-либо успел открыть рот, по склепу пронесся вихрь, захлопали крылья, пламя фонарей заметалось… что-то завыло… застонало…
Все как-то помимо воли бросились к лестнице в капеллу; вслед беглецам вновь раздался злобный, торжествующий хохот.
Только наверху, в зале, товарищи пришли в себя.
– Уф, – прохрипел доктор.
Смит, этот храбрец, был белее полотна; у Карла Ивановича дрожала челюсть; Гарри грыз свою сигару, а Райт крикнул слугам:
– Рому и стаканы!