Перед прочтением — сжечь!: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вскоре после опубликования этой статьи в «Молодёжной правде» она была перепечатана газетой «Областные ведомости», вслед за чем на страницах местной газеты «Маяк», а также в программах районного радио и областного телевидения замелькали интервью с какими-то никому ранее не известными москвичами, обещающими в случае избрания их на должности глав городской и районной администраций превратить Красногвардейский район во вторую Швецию и поднять уровень жизни его населения до среднеевропейского. Тогдашний руководитель районной администрации — бывший второй секретарь райкома партии Иван Семёнович Прямилов — объявил своего возможного соперника прожектёром и популистом и на том успокоился, мэр Красногвардейска Семён Иванович Незворотный вообще никак не прореагировал на начинающуюся возню, а вот пиарщики «варягов» продолжали день и ночь долбить в одну и ту же точку и, в конце концов, додолбились до того результата, который им был необходим. Месяцев за семь-восемь до того, как Лёха прибежал ко мне с этой своей идеей покупки мини-издательства, у нас прошли выборы главы районной администрации и одновременно — мэра города, и в обоих случаях старые руководители поимели полный облом и на их место пришли ставленники Союза Бравых Сил. Районную администрацию возглавил маленький лысоватенький юноша в кругленьких очёчках и с губками «бантиком», которого звали Марсель Наумович Шлакоблочко, а во главе мэрии встал черноволосый бородатый гигант — Сергей Миронович Киль (на предвыборных плакатах его изображали в виде бравого капитана, ведущего шхуну через россыпь бумажных листов со словам «Акция» на каждом и с яркой написью поверх всей картины: «Боишься утонуть в рыночном море? Тогда желай семи футов под Килем!»).

Как это ни странно, но больнее всех эта история ударила именно по «Серебряным Перьям», хотя, казалось бы, какое отношение могут иметь поэты к политике? Но так уж сложилось, что члены литературной студии, получавшие изредка от руководителей прежних администраций деньги на издание своих сборничков, в период предвыборной борьбы безоглядно агитировали народ за Незворотного и Прямилова, а потому сразу же после их поражения были автоматически зачислены новой властью в разряд оппозиции и лишены доступа к муниципальной кормушке. И хотя небольшая комната на втором этаже районного Дома культуры, в которой каждую вторую и четвёртую субботы месяца проводились заседания студии, была за ними всё-таки оставлена, ежемесячную литературную страницу при газете «Маяк» власти, тем не менее, решительно ликвидировали.

Но члены литературной студии не отчаялись. Приняв на себя эту вынужденную (и от того особенно горькую) роль оппозиционеров, Селифан Ливанович и его команда начали раз в месяц выпускать в складчину небольшую двухполосную газетёнку, названную ими «Красногвардейский литератор». На первой её странице обычно выступали сам Водоплавов, печатающий небольшие политические зарисовки импульсивно-эмоционального характера, которые он называл «Метеосводками», а также два его ближайших клеврета — Голоптичий и Плюшев. В выходных данных этого издания Селифан Ливанович обозначался как его учредитель-попечитель, Ян имел звание главного редактора, Стас числился заместителем главного, а все другие члены студии были объединены в категорию «Общественный совет». Поэтому Ян на правах главы печатного издания вёл на первой полосе регулярную «Колонку редактора», здесь же, рядом с «Метеосводками» Водоплавова, печатал свои передовицы Стас, а уже на оборотной стороне листа теснились стихи и юморески остальных пятнадцати членов МГО СП.

Стиль практически всех авторов «Красногвардейского литератора» был продиктован влиянием творческой манеры их руководителя, а традиционные профессорские «Метеосводки» выглядели примерно так:

«…Хотя на календарях сейчас значится весенний месяц апрель, над Красногвардейским районом стоит беспросветная осенняя слякоть. Народ в недоумении и унынии. Ему хотелось увидеть поутру цветочки на лугу и услышать поющих жаворонков, а взгляд натыкается на оккупировавшие небо серые тучи. И эта серость сегодня установилась во всём — в литературе, в политике, в экономике… Те, кто обещали нам устроить здесь вторую Швецию, мотаются на купленных на деньги районных налогоплательщиков самолётах (т. е. на НАШИ С ВАМИ деньги) в Швецию первую, а народ продолжает сидеть в грязи и нищете да ждать, когда господа администраторы о нём вспомнят.

Не вспомнят, дудки!

Потому что только небольшая горстка писателей-патриотов ещё не обособила себя от народа и продолжает жить одной нуждой с ним, тогда как большинство наших деятелей от политики и культуры спят и видят себя жителями либо областного центра, либо нашей белокаменной столицы, либо даже гораздо более отдалённых от нас городов планеты, так называемых — центров цивилизации.

(Я думаю, все прекрасно понимают, о чём я, а кто не понял этого сам, тому и объяснять бесполезно…)

Но мы — не с ними!

Мы скажем этим гражданам: катитесь колбасой в свои сраные заграницы, и если можно, то поскорее!

А мы будем жить тут и говорить людям правду.

Ну, а если это кому-то не нравится, то у нас для них найдутся аргументы и посильнее. Потому что интеллект интеллектом, но можно ведь, как говорится, и по мусалам заехать.

Вот так-то!..»

В аналогичном духе старались писать и Голоптичий с Плюшевым, а местный поэт-сатирик Никанор Стервовеликов ещё и облекал то же самое в столбцы примитивно зарифмованных четверостиший. Политические выпады перемежались в них живописаниями алкогольных похождений членов литературной студии, в результате чего получались примерно такие вот опусы:

Одно время на эти субботние сборища начала было захаживать и Светка, которая любила поэзию и надеялась послушать там стихи настоящих, хотя пока ещё и не признанных поэтов. Но творческие заседания «Молодых Гениев Отчизны» представляли собой самые заурядные мужицкие попойки, где члены студии пили, почти не закусывая, много-много водки, грязно матерились, тушили в единственной тарелке с едой окурки папирос, дрались друг с другом да рьяно расхваливали сочинения своего руководителя и писанину друг друга. Не пили здесь всего три человека — это уже упомянутые выше Голоптичий с Плюшевым да ещё поэт Глеб Колтухов. Ян со Стасом воздерживались от спиртного по причине своего постоянного пребывания в состоянии «охоты» — они беспрерывно шныряли вокруг себя поблескивающими от похоти глазками, опасаясь прозевать какую-либо появившуюся в поле их зрения юбку, а три раза лечившийся от алкоголизма и вшивавший в себя «торпеды» Колтухов, как всякий, кто не совсем добровольно расстался с привычкой к спиртному, был всегда раздражён и нервирован, и, куря одну за другой бесчисленные сигареты, то и дело рассказывал историю о том, как ему однажды посчастливилось ехать до Вологды в одном вагоне с выгнанным из Литературного института Николаем Рубцовым, и тот якобы благословил его на литературное поприще. (Хотя на деле захмелевший от купленной Колтуховым водки поэт сказал тогда своему случайному попутчику, донимавшему его чтением сырых дилетантских стихов, следующее: «Хер с тобой, братан, марай бумагу!.. Поэзия и не такое выдерживала…»)

Что же касается самого руководителя студии, то для Селифана Ливановича такой проблемы, как пить или не пить, не существовало вовсе. Литр водки был его обычной ежедневной нормой, и при этом он практически как бы даже и не пьянел, только лицо его от выпивки наливалось свекольным цветом да время от времени он словно бы выпадал из общего застолья, уплывая в какое-то кратковременное полузабытьё-полудрёму, выныривая из которого, вдруг быстро выхватывал из кармана огрызок карандаша и блокнотик, и записывал в него какие-то пришедшие ему во время этого кратковременного транса мысли. Из этих обрывочных и фактически не обрабатываемых впоследствии полурифмованных-полупрозаических записей профессор составлял впоследствии так называемые «Дневники», которые ему на деньги найденных спонсоров, а то и просто в складчину издавали сами студийцы. «…Если для кого-то, к примеру, настольной книгой является пресловутая Библия, то для меня такой книгой служат без преувеличения замечательные „Дневники“ Селифана Ливановича Водоплавова, — говорил как-то (ещё до попадания членов студии в категорию оппозиционеров) в своём интервью газете „Маяк“ поэт Глеб Колтухов. — Это выше не только пресловутой писанины Солженицына, но и, не побоюсь этого слова, почти всех сегодняшних литературных уродов. Мы тут проводили недавно высоко объективный социологический опрос с целью установления рейтинга русских писателей, и он дал поразительные результаты. На первом месте по читательской востребованности стоит профессор Селифан Водоплавов, на втором — поэт Ян Голоптичий, на третьем — Стас Плюшев, на четвёртом — сатирик Никанор Стервовеликов, на пятом — наша землячка поэтесса Арина Взбрыкухина, на шестом — мой покойный друг Николай Рубцов, на седьмом — московский поэт Стецько Баранив, на восьмом — ваш покорный слуга, и только на девятом — Александр Пушкин!.. Все остальные пресловутые классики располагаются ещё ниже — там, где им, собственно, и положено быть. Думаю, это убедительно говорит о качестве той прозы, которую нам демонстрирует в своих без преувеличения великолепных „Дневниках“ Селифан Ливанович Водоплавов…»

Должен признаться, что я как-то попробовал однажды читать напечатанный в «Маяке» фрагмент очередного из водоплавовских «Дневников», и сначала даже не понял, что это такое. Подумал было, что это просто ошибка корректоров, которые по недосмотру поместили в газету не сам «Дневник», а только какой-то из его рабочих вариантов, черновые наброски к нему. Да и как этого было не подумать, если опубликованное напоминало собой не столько профессорские размышления, сколько записки сумасшедшего! Ни каких-то полноценных или хотя бы законченных мыслей, ни фиксации окружающей реальности, ни анализа прочитанных произведений — одни только расползающиеся, как тараканы по столу, случайные строчки. У меня до сих пор валяется этот выпуск «Маяка», так что я хорошо помню, как это всё там выглядит. Да, впрочем, вот он, этот номер, так что, пожалуйста, сами убедитесь:

«…Все говорят, если я буду по столько пить, то скоро сопьюсь. Первый раз я услышал это предостережение в свой адрес ещё сорок лет тому назад. Ха-ха…

Литература — это халтура. Сколько лет она детей собой в школе мучит, а никого стать лучше не научит.

Все вокруг кричат: „Православие! Смирение! Покаяние! Собор!..“ А мне на их Собор — плевать, как на забор.

Вчера на заседании МГО обсуждали очередной выпуск ежемесячной московской газеты „За день до литературы“. Хотя, что там обсуждать? Всем ведь и так всё ясно. Дударенко — Придуренко. (Вариант: Мударенко.) А больше-то и добавить нечего…

Литература — бабья натура. Такая же дура.

Что они все носятся с этим Православием? Мол, смирение, покаяние, то да сё. А рожи-то у батюшек покруглее, чем у Чубайса. Зато большинство прихожан выглядит так, что хоть живьём на кладбище относи. Америка вон — тоже христианская страна, а что-то я не слышал, чтобы она в чём-нибудь каялась, потому, наверное, там и живут все лучше нас…

Мне говорят, что я спиваюсь.

Официально говорю: я этим сорок лет уж занимаюсь…»

…Посетив как-то два или три заседания этой студии, Светка туда больше ходить не стала — говорит, что никакой настоящей поэзией там и не пахнет, все только хлещут водку стаканами да наперебой восторгаются профессорскими «Дневниками». Ну, а к тому же, призналась она, её там замучили своими нудными приставаниями Голоптичий и Плюшев.

Надо сказать, что, помимо полутора десятков членов «Молодых Гениев Отчизны», был в Красногвардейске ещё один пишущий человек, статьи которого время от времени публиковали даже столичные издания и с которым давно и непримиримо враждовали профессор Водоплавов и его команда. Звали его Антон Северский, он называл себя литературным критиком и два раза в месяц печатал в газете «Маяк» обзоры центральных журналов и рецензии на сочинения местных авторов, включая публикации в «Красногвардейском литераторе».

Что касается неизживаемой профессорской ненависти, то её Антону обеспечивали три непростительных обстоятельства. Первое — это сам факт публикации им своих статей в таких общероссийских изданиях как «За день до литературы», «Писательская газета» и журнале «Наш соплеменник», на страницах которых профессору Водоплавову за всю его жизнь не удалось напечатать ни единого фрагмента из своих многочисленных «Дневников». Второе — это разгромный характер рецензий на произведения членов МГО и тот критический тон, который Антон позволял себе при анализе водоплавовских творений на страницах газеты «Маяк». (Сюда же следует добавить и то обстоятельство, что он остался единственным местным литератором, которого новая администрация не лишила доступа к районной газете, и это вызывало неукротимое бешенство всех отлучённых от её страниц членов студии.) Ну и, наконец, третье и самое важное основание для профессорской ненависти к Северскому объяснялось тем, что, анализируя то или иное литературное произведение, Антон в первую очередь смотрел на него через призму Божественных заповедей, определяя, таким образом, попирает ли их писатель своей идеей или укрепляет, и — в соответствии с этим — ведёт ли его произведение душу читателя к спасению или же подталкивает её к погибели. Профессора же от одного только упоминания о Боге, Православии и таких его категориях как смирение, покаяние и им подобные буквально всего бесило и корёжило. «В России царит неприкрытый геноцид, на шахте № 3–3 бис на днях опять произошла авария, унёсшая жизни четырёх забойщиков, а православные иерархи и их подпевалы, называющие себя литературными критиками, неустанно призывают нас смиряться да каяться, смиряться да каяться, — не скрывая своего раздражения, писал он в одной из своих традиционных „Метеосводок“, которыми открывался практически каждый выходящий номер „Красногвардейского литератора“. — С какой же это, казалось бы, стати районные и городские власти, столь решительно изгнавшие со страниц своей газетёнки всю настоящую литературу, так охотно предоставляют в ней место для откровенно религиозной пропаганды? Не с той ли, думается, что именно им-то как раз и необходимо от народа то самое смирение, к которому без устали призывает своих читателей так называемый литературный критик Ан-он Сев-ский?..»

Правды ради надо отметить, что ни к какому покаянию и смирению перед городской, районной и какой бы то ни было иной из мирских властей Антон Северский никого и никогда в своих обзорах не призывал, да и вообще ни о чём другом, кроме современного литературного процесса, не писал, но в одной из статей о местной литературе он позволил себе высказать резко отрицательное мнение о качестве профессорских «Дневников», попутно упрекнув его также в неоправданных нападках на Православие. И с этого самого момента деятельность «Молодых гениев» словно бы получила свой настоящий всепоглощающий смысл. Каждый новый листок «Красногвардейского литератора» открывался теперь тройным залпом в адрес Антона Северского — профессор долбил его в своих «Метеосводках», Голоптичий топтал в колонках редактора, а Плюшев допинывал в передовицах. На оборотной стороне листка эстафету подхватывал Никанор Стервовеликов, громивший ненавистного ему критика в бесконечных рифмованных сатирах, наполненных самой откровенной заборной бранью. В последних выпусках своего листка птенцы гнезда Водоплавова перестали стесняться даже самой грубой матерщины, а потому стервовеликовские сатиры стали приобретать примерно такой вид:

Спустя самое непродолжительное время материалы без слова «жопа» стали считаться в «Красногвардейском литераторе» уже чуть ли не зря пропавшей газетной площадью, с его страниц напрочь испарились даже последние упоминания о литературном творчестве, и существование газеты, таким образом, свелось практически исключительно к полемике с одним человеком. Впрочем, до звания настоящей полемики это всё-таки явно не дотягивало, так как Антон Северский не только не отвечал на все эти выпады в свой адрес, но, похоже, что печатаемую профессором Водоплавовым и его командой белиберду даже и не читал, продолжая всё это время заниматься своими привычными делами — обозревал в «Маяке» свежие номера журналов «Новый миф», «Ох, табор» и «Наш соплеменник» или же анализировал нашумевшие книги. Прослышав о нашей затее с выпуском иллюстрированного Маккауэном собрания сочинений Кинга, он сам, без всякого заказа, пришёл однажды в наш подвал на углу улиц Коммунистической и Рыночной и принёс написанное им предисловие, которое имело название «И ничего от Бога или Света». Анализируя в нём творчество Стивена Кинга, он писал: