Исследование Апокалипсиса: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стоит отметить, что признание пришло к Иисусу не сразу, о чем говорят и евангелисты, да и он сам, вероятно, тоже не сразу поверил в свое исключительное призвание. Об этом красноречиво свидетельствует то, что он подвергся крещению Иоанном Крестителем, то есть этот очень важный ритуал новой религии — посвящение в нее — совершил не мессия, а другой человек, пусть и очень авторитетный.

Мессия ушел из жизни, скорее всего уверенный в том, что божье царство приблизилось, сатана растоптан, а смерть побеждена.

Глава IV. Апокалипсис и тоталитарные идеологии

По своим идеям и ценностям, отношению к человеку, предлагаемым путям и способам решения наиболее важных проблем, по своему общему настрою Апокалипсис удивительно напоминает тоталитарные, в первую очередь коммунистические (большевистские) и национал-социалистические (гитлеровские) концепции и идеи, выраженные в программах, манифестациях, высказываниях вождей, их произведениях. Схожесть и идентичность подтверждается не только совпадением тех или иных выводов, положений, концепций, тоталитарных теорий в целом и Откровения, но и самой практикой: церкви — в жестоких преследованиях инакомыслящих, прежде всего инквизицией; тоталитарных режимов — в массовых и беспощадных репрессиях.

Следует выделить такие общие идеи:

1. Отрицание возможности сколько-нибудь постепенного, эволюционного развития общества, утверждение острой необходимости мгновенного, скачкообразного, революционного шага.

2. Неприятие любого инакомыслия, его резкое и безоговорочное осуждение, преследование и уничтожение носителей иных идей наряду с непоколебимой верой в собственную непогрешимость и владение конечной истиной.

3. Решимость идти даже на колоссальные человеческие жертвы ради достижения своих целей и воплощения своих идей.

4. Отношение к отдельной личности как к ничтожной песчинке, заслоненной всем человечеством.

Тоталитарное мышление по существу является апокалиптическим: то же видение сверхдальних перспектив и уверенное определение сверхдальних целей и задач, та же катастрофичность и крайность мышления и в целом мироощущения, призывы к суровому суду над противниками и отсутствием сомнений в праве вершить такой суд. Откровение как эсхатологическое сочинение с коммунизмом и нацизмом роднит и то, что все они устремлены в будущее, у них, образно говоря, нет настоящего. Если это утверждение звучит слишком резко, то можно сказать и по-другому: настоящее для них значимо лишь постольку, поскольку в нем начинает твориться будущее. Сила любого эсхатологического учения (коммунизм и нацизм не исключение) сконцентрирована в жизненно важных обещаниях, реальность, обоснованность и достоверность которых определенная и очень многочисленная часть общества, а именно толпа, проверить не только не может, но и не желает. Она в них слепо верит. Лидеры учения через толпу навязывают его всему обществу.

Здесь невозможно, конечно, дать соответствующий анализ всей коммунистической и национал-социалистической литературы, сочинений так называемых классиков и тем более всех тех, кто слепо копировал их и попросту кормился таким путем. Работы «классиков» были канонизированы подобно священным религиозным текстам, а ссылки на них были совершенно обязательными, какая-либо критика, естественно, исключалась. Однако трудно удержаться от соблазна сравнить Откровение Иоанна Богослова с коммунистической «Библией» — «Манифестом Коммунистической партии». Сравнение приводится в таблице, позволяющей наиболее ярко показать схожесть идеологий.

В «Манифесте…» угрозы еще несколько завуалированы, хотя утверждение, что законы, мораль и религия не более как буржуазные предрассудки, достаточно красноречиво само по себе, равно как и угроза того, что взлетит на воздух надстройка из слоев, образующих официальное общество, которое, кстати, всегда и везде образовывалось и образуется отнюдь не только богатыми, так называемыми эксплуататорскими классами. Но после того как коммунисты захватывали власть, их угрозы начинали носить совсем открытый характер. Например, у Ленина, который открыто призывал к террору и сделал его чуть не официальной политикой своего правительства.

Нет ничего удивительного в том, что в работах вождей национал-социализма, и, в первую очередь, Гитлера, в его высказываниях легко можно обнаружить неудивительные, конечно, совпадения с тем положением «Манифеста Коммунистической партии», который был приведен выше: «Законы, мораль, религия — все это для пролетария не более чем буржуазные предрассудки». Вот эти параллельные места.

«Мы должны преобразовать совестливость в жестокость. Только так мы можем изгнать из нашего народа мягкотелость и сентиментальное филистерство. У нас нет времени на прекрасные чувства»[92].

«Демократия — это яд, который разъедает тело любой нации. Действие этого яда тем смертельнее, чем сильнее и здоровее нация. Старые демократические государства с течением времени привыкли к этому яду и поэтому могут влачить свое существование еще несколько столетий. Но для Германии, для юной неиспорченной нации, действие этого яда было смертоносным. Это как сифилис»[93].

«Мы находимся в конце эпохи разума. Дух сделался самовластным и стал болезнью жизни. Наша революция — это не просто политический и социальный переворот; мы стоим перед гигантским переворотом моральных понятий и духовной ориентации людей… Скрижали с горы Синай уже недействительны. Совесть — жидовская выдумка. Что-то вроде обрезания, окорачивание человеческой сущности»[94]. И т. д.

Поэтому у Гитлера были все основания говорить так: «Я не просто борюсь с учением Маркса. Я еще и выполняю его заветы. Его истинные желания и все, что есть верного в его учении, если выбросить оттуда всякую еврейскую талмудистскую догматику… Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там предельной полезности. Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились эти мелочные секретарские душонки. И в этом суть национал-социализма»[95].

Прав был М. Бубер, что, по Марксу, во всякой морали находят свое идеальное выражение условия существования правящих классов, и, пока существует классовая борьба, всякое различие между добром и злом является не более чем ее функцией, а всякая жизненная норма представляет собой не что иное, как выражение господства или оружие его осуществления, причем это распространяется не только на сменяющие друг друга моральные содержания, но и на моральные оценки как таковые[96]. Естественно, что такое отношение к морали представляет широчайшие возможности для ее самого циничного попирания, совершения самых жестоких преступлений.

Марксистско-ленинский коммунизм представляет собой вульгарную форму древних хилиазмических пророчеств, религию человекобожия. Являясь выражением духовного оскудения и упрощения, этот коммунизм оказался рационалистическим, переведенным с языка космологии и теологии на язык политической экономии и так называемой теории борьбы классов, переложением иудео-христианского хилиазма, а поэтому все его основные узлы получили экономическое и грубоматериалистическое истолкование. Избранный народ, носитель мессианской идеи, был заменен пролетариатом, который наделен совершенно исключительными функциями — в этой теории, разумеется. В ней же роль сатаны (дьявола, вообще зла) отведены капиталистам и всем богатым людям. Предмессианским мукам и скорбям соответствует прогрессирующее и всеобщее объединение широких народных масс. Апокалиптическому концу времен и наступлению царства христова предшествовали убийства людей и их неимоверные страдания, но они ведь существовали только в фантазиях автора (авторов) Откровения. Массовые же казни и мучения людей после начала реализации хилиамическо-коммунистической программы имели место в весьма суровой действительности.

Эквивалент слова божьего (священных текстов) в коммунизме был найден достаточно просто: им стало учение основоположников, «открытые» ими «законы» развития истории, общества, экономики, природы и т. д. Булгаков с горечью писал: «Необыкновенное притупление чувства мировой трагедии, обусловленное страшно поверхностным, механически-экономическим пониманием жизни сравнительно с религиозной углубленностью и обострением чувства трагедии у иудейских апокалиптиков, здесь прямо поражает». Надо сказать, что чувство трагедии, которое заставляет критически взглянуть на будущее и пути его достижения, у иудейских апокалиптиков действительно было. Но это нельзя утверждать в отношении христианского апокалиптика, у которого массовая гибель людей и глобальные природные катаклизмы не вызывают такого чувства.

Подобно христианской апокалиптике, марксизм остро чувствует все то зло, которое содержится в истории, а поэтому его философия и психология дышат катастрофизмами. Тем не менее он преображает пессимизм, казалось бы, неизбежно вытекающий из знания истории, в высший оптимизм, уверенно предсказывая окончательное торжество идеального общества. При этом марксизм как секуляризованная религия не может не надеяться на историческое чудо, хотя и тщетно пытается опереться на логику истории. Марксистский апокалипсис по-детски, подчас даже не пытаясь скрыть это, заимствует у религии ее символы и фантазии, концепции и идеи, прежде всего о вечном и трансцендентном. Его утопические фантазии с их земным натурализмом по существу оказываются идеологическим самодовольством, а кратковременные успехи ложно выдаются за гарантию конечных достижений. Кажущийся рационализм марксизма, особенно в его эсхатологической части, на деле оборачивается мистицизмом, а историческое, конкретное бытие обессмысливается, потому что его преходящие и относительные формы называются недостойными по сравнению с «великой» конечной целью.

Марксистские пророчества дают еще одно интересное подтверждение того, что подлинная вера в них возвышает человека, дает ему возможность подняться над культурой и историей своего народа. Но при этом, как ни печально, он получает возможность попирать и даже отрицать их. В первую очередь, это относится к религии, разрушая которую марксизм тем самым делал попытку избавиться от собственного религиозного груза, уничтожить свою мифологическую начинку. Национал-социализм тоже весьма отрицательно относился к религии, по тем же причинам, что и марксизм.

Н. А. Бердяев и ряд других мыслителей отмечали несомненное влияние Ницше на фашизм и национал-социализм, на современный апофеоз могущественных вождей, на выработку жестокого, лишенного сострадания типа молодежи. Сам Ницше, по мнению Бердяева, одинокий аристократический мыслитель, наверное, в ужасе отвернулся бы от социальных последствий своей проповеди. Ницше совсем не любил идеи пангерманизма, не был немецким националистом и, вероятно, испытал бы содрогание отвращения от современного плебейского духа, лишенного всякого благородства. Влияние Маркса на коммунизм гораздо более по видимости прямое, но русская коммунистическая революция, наверное, очень изумила бы Маркса, ибо совершенно противоречит его учению и даже опровергает его. Сейчас Маркс и Ницше влияют в направлении дегуманизации общества и культуры. И эта дегуманизация есть вместе с тем дехристианизация[97].

Возможно, Ницше и Маркс были бы поражены практическими результатами своих теорий, особенно если бы стали свидетелями гибели миллионов ни в чем не повинных людей. Однако следует заметить, что взгляды Ницше, использованные гитлеровским нацизмом, коренным образом отличаются от учения Маркса, которое было именно учением, а не совокупностью отдельных мыслей, достаточно стройным и аргументированным учением, основатель которого постоянно убеждал и призывал к его претворению в жизнь. Марксу не следовало особенно поражаться и изумляться, его (с Энгельсом) «Манифест Коммунистической партии» содержит ничем не скрытые угрозы и призывы к насилию. Русская революция, вопреки мнению Бердяева, совсем не противоречит его учению и не опровергает его. Мыслитель такого масштаба, как Маркс, не мог не понимать, что уничтожение существующего общества и вековечной морали не может обойтись без массовых жертв. Он ведь не призывал к ликвидации несправедливых, на его взгляд, общественных отношений эволюционным путем, с помощью переговоров, компромиссов, выборов и т. д., а именно к насильственному ниспровержению таких отношений, а значит, и уничтожению тех групп, на которых они держались, т. е. людей. Маркс утверждал, что конфликт между личностью и обществом существовал лишь потому, что был конфликт между классами. Когда исчезнут классы, класс эксплуататоров и классовая борьба, то никакого конфликта между личностью и обществом не будет. На деле же общество и коммунистический монстр — государство полностью поработили человека и тем самым полностью отделили его от себя.

Но отчуждением личности, как известно, дело не ограничилось. Ленинско-сталинское государство развязало невиданный в истории массовый террор против своих же граждан. Это было то, что во всем мире называлось апокалиптическими ужасами.

Вот почему так опасно явно намечающееся в современной России непомерное усиление государства в ущерб демократии и гражданским институтам. Причем именно для России это особенно опасно, поскольку, с одной стороны, в ней сохраняется крайне вредный опыт недавнего тоталитарного государства, а с другой — практически полностью отсутствуют традиции демократии, привычки и потребности в демократических ценностях. Негативный опыт еще прочно хранится в психологии народа и отдельных социальных групп. В антидемократическом ожесточении государства слишком многие продолжают видеть способ решения многих насущных проблем и, прежде всего наведения порядка в стране.

Религиозная нетерпимость, присущая христианству, о которой говорилось выше, особенно наглядно проявляется в Апокалипсисе, достаточно вспомнить послания семи церквам и другие места этой книги, где изрыгаются проклятия и угрозы всем инакомыслящим. То же самое можно наблюдать в коммунизме, фашизме и национал-социализме, в идеологии и практике которых легко обнаружить универсальное, абсолютное обезличивание людей. Все должны мыслить одинаково, иметь одни и те же суждения, даже внешне, как в Китае и Северной Корее, выглядеть как все. Личная оригинальность не просто порицается, она может стоить головы. Такая универсализация наносит сокрушительный удар по ярким индивидуальностям, наиболее творческим людям, в целом по духовной и художественной культуре общества, которое превращается в покорное стадо, которым, правда, легко управлять. Можно сказать, что происходит возвращение к первобытному образованию, которое жило под знаком коллектива, а личность не поднялась над ним и не осознала границ, которые отделяют ее от него.

Бердяев полагал, что расовая (нацистская) теория с христианской и просто с человеческой точек зрения гораздо хуже, чем классовая теория, в ней дегуманизация гораздо глубже. В классовой теории марксизма человек из обреченных на гибель буржуазных классов может все-таки спастись через изменение сознания, он может усваивать марксистскую идеологию, стать коммунистом или даже народным комиссаром. В расовой теории спасения нет. Если ты еврей или негр, то никакое изменение сознания, никакие верования и убеждения тебя не спасут, ты погиб. Если еврей становится христианином, то это его не спасет. И если он становится национал-социалистом, не спасет. Истинным германским «арийцем» также нельзя сделаться, как нельзя сделаться евреем, им можно только родиться. Фатум крови довлеет над человеком. Это есть абсолютный детерминизм и фанатизм[98].

С этим можно согласиться лишь отчасти. Действительно, в коммунистическом СССР некоторые представители дворянства, купечества и деловых кругов путем обмана или рабского приспособления и даже предательства, после многих проверок и покаяний могли уцелеть, а отдельные даже допускались в правящую номенклатуру. Но это были только исключения, которым никто не мог гарантировать безопасность точно также, как и представителям самых что ни на есть трудящихся классов. Не будем забывать, что в СССР репрессии против своего народа были намного более масштабными и жестокими, чем в гитлеровской Германии.

Взор апокалиптика, иудейского или христианского, созерцающего сверхдальние миры и мыслящего сверхглобальными категориями, тем не менее не замутнен ими. Апокалиптик тверд, спокоен и уверен, он неподвластен никаким сомнениям и колебаниям, поскольку убежден в божественном промысле, который правит историей. А в ней практически не остается места для свободной личности, которая без остатка подчинена высшей воле; отсюда и та легкость, с которой расправляются с людьми. Божество, конечно, не идентифицируется с ними, на то оно и божество, тем более что в конце времен обещает им вечное блаженство.

[92] Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М., 1993. С. 31.

[93] Там же. С. 93.

[94] Там же. С. 173.

[95] Там же. С. 148.

[96] См.: Бубер М. Два образа веры. М., 1999. С. 524.

[97] См.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 326.

[98] См.: Бердяев Н. А. Философия свободного духа. М., 1994. С. 352.