— Не будьте так самоуверенны, — сказал У., пристально глядя ему в глаза. — Вам будет гораздо труднее сделать это, чем вы предполагаете.
Анисовый ликер
Сеньор Нонель пообедал в ливанском ресторане с человеком, которого считал своим лучшим другом. Они отпраздновали семидесятитрехлетие сеньора Нонеля. Он уже очень давно не обедал так плотно и не пил спиртного и пришел домой немного навеселе. Несмотря на это, он без особых усилий справился с дверью; по дороге домой, с того самого момента, когда, выйдя из ресторана, он почувствовал, что выпил лишнего, сеньор Нонель представлял себе, как он будет пытаться попасть ключом в замочную скважину: ему не раз доводилось видеть подобные сцены в фильмах. Праздничное настроение привело его в то состояние духа, когда человеку хочется пропустить еще одну рюмочку. Поэтому он отправился в комнату (служившую ему спальней и кабинетом одновременно) и вытащил из шкафчика, где когда-то хранился богатый выбор самых разных напитков, бутылку анисового ликера, единственную, которая еще оставалась на полке, после того как врач запретил ему употреблять алкоголь.
В бутылке не оказалось ни капли ликера. Сеньор Нонель уже давно подозревал, что Матильда к ней прикладывается. Правда, ему никогда раньше не доводилось вынимать из шкафчика совсем пустую бутылку; это случилось потому, подумал бедняга, что в последние несколько недель он, впервые за много десятилетий, совсем не притрагивался к бутылке, каких бы страданий это ему ни стоило. Сеньор Нонель моментально понял, как развивались события: Матильда отхлебывала из бутылки чуть-чуть сегодня, чуть-чуть завтра, думая, что в промежутке между двумя ее глоточками хозяин тоже пропускал рюмочку. Убежденная, что с каждой ее вылазкой уровень ликера в бутылке убывал лишь слегка, и не ведая того, что сеньор Нонель совсем перестал пить, она потихоньку в одиночку опорожнила бутылку.
Сеньор Нонель никогда не придавал никакого значения этим украденным глоточкам анисового ликера. Матильда служила в его доме уже сорок семь лет и всегда была на высоте. Однако в этот день хозяин почувствовал себя глубоко задетым. Если уж ему удалось, прилагая огромные усилия, не пить на протяжении недель, то он имел полное право потребовать по крайней мере того, чтобы, вернувшись домой после прекрасного обеда и желая выпить одну (одну-единственную) рюмочку, у него была возможность осуществить свое желание: выпить эту самую рюмочку.
Поговорить со служанкой об этом напрямую казалось ему не слишком достойным. Пожалуй, будет лучше застукать ее. В тот же самый вечер сеньор Нонель пошел в магазин и купил новую бутылку анисового ликера. Придя домой, он налил себе стопочку и сделал на этикетке, украшавшей горлышко бутылки, незаметную отметку, чтобы зафиксировать уровень жидкости и иметь возможность определять, когда и сколько пила плутовка. На протяжении дня, пока Матильда убиралась в его комнате (то застилая постель, то ставя на место книги, которые он просматривал накануне), сеньор Нонель не спускал с нее глаз.
Несмотря на то что ему не удалось поймать ее с поличным, на следующий день уровень жидкости в бутылке снизился. Следовательно, решил хозяин, Матильда боялась, наверное, совершать свои вылазки, пока он бодрствовал. Должно быть, она действовала по утрам, до десяти часов — в это время служанка раздергивала шторы, чтобы разбудить его. Итак, с этих пор сеньор Нонель просыпался раньше, чем Матильда, и исподтишка следил за ней. Но застать ее врасплох ему не удалось. Объяснений этому могло быть только два: или, сам того не замечая, он снова задремывал и не просыпался, пока служанка не раскрывала шторы, или она отпивала из бутылки в другое время. Так или иначе, каждое утро уровень ликера в бутылке снижался на палец. Это заставило его предположить, что, вероятно, Матильда совершала свой недостойный поступок перед тем, как лечь спать, а не поутру.
Через три недели сеньор Нонель чувствовал себя окончательно одураченным. Одержимый своей идеей, он не ложился спать, пока не удостоверялся в том, что Матильда уже давно заснула. Утром он вставал раньше, чем служанка, и целый день следил за шкафчиком. Когда Матильда подходила к нему под предлогом (теперь сеньору Нонелю было совершенно ясно, что речь шла именно о предлоге) вытереть пыль, он не спускал с нее глаз ни на минуту. Когда женщина прищелкивала языком (потому что поведение хозяина и его напряженное выражение лица казались ей признаком старческого слабоумия), сеньор Нонель видел в этом прищелкивании выражение досады: служанка чувствует, что за ней следят, и поэтому может приложиться к бутылке только исподтишка. По ночам хозяину снилось, что он обречен не только не пить, но и постоянно созерцать, как уровень ликера непрерывно понижается. От гнева, который вызывало в нем подобное издевательство, язва в его желудке все росла, и росла, пока наконец не становилась больше его самого. Во сне он умирал, так и не разрешив загадки, и из гроба, который был поставлен на его кровать, в пламени свечи наконец-то видел среди теней, как Матильда подходила к шкафчику, вытаскивала бутылку и прикладывалась к ней. Ярость охватывала его в этой части сна не потому, что при жизни он так и не смог застать служанку на месте преступления, а оттого, что, поймав ее с поличным после смерти, уже не мог ничего сказать или сделать.
Здоровье сеньора Нонеля с каждым днем ухудшалось. Теперь он уже проводил большую часть дня в постели, не имея сил подняться, и Матильде пришлось выполнять одновременно работу прислуги и сиделки. Хозяин между тем не сводил глаз с заветного шкафчика, и когда один раз в день поднимался с постели с большим трудом, чтобы проверить уровень анисового ликера в бутылке, то неизменно замечал, что жидкости стало меньше. Сеньор Нонель начал думать, что существовала некая прямая зависимость между уровнем жидкости в бутылке и отпущенной ему жизнью, хотя объяснить себе, почему и как это происходило, было трудно. Когда наконец ликера осталось только на самом донышке, сеньор Нонель пошел на решительный шаг: улучив момент, когда Матильда ушла на рынок, он подмешал яду в остаток анисовки. Бедняга уснул с улыбкой на губах, очень похожей на ту, которую на следующее утро увидела на его лице служанка, когда нашла его мертвым.
Количество и качество
Все называли его по фамилии — Мурель. Со школьной скамьи он всегда был для всех Мурелем. В университете, когда у остальных ребят из группы уже сложились такие дружеские отношения, которые предполагают употребление имен, все продолжали называть его Мурелем. В конторе судоходной компании, где он работал, все другие были Жузепами, Жуанами и Мариями, а он оставался Мурелем. Вплоть до того, что Баби звала его по фамилии даже в самые интимные моменты их свиданий, вонзая ногти ему в спину.
И если вы подумали, что он отличался резким характером или много о себе воображал, то вы глубоко ошибаетесь. Совсем наоборот: он был любезным и дружелюбным человеком. Баби не могла поверить своему счастью, особенно потому, что за последние четыре года она пережила целую серию романов с молодыми людьми, склонными к депрессии, из тех, которые целый день ищут, кому бы поплакаться в жилетку.
В этот вечер они были в квартирке Муреля. Она состояла из одной большой комнаты (служившей одновременно спальней, столовой и кабинетом), кухни и ванной. Парочка сидела на кровати. На полу стояла бутылка шампанского и два бокала. Поверх простыней между ними возвышался карточный домик, который Мурель возводил с ловкостью настоящего профессионала, к своему собственному удивлению и к радости Баби, смеявшейся над удивленным лицом своего друга, который только что обнаружил у себя неизвестные ему доселе способности. Когда он собирался водрузить самую последнюю карту, Баби расхохоталась так сильно, что матрас задрожал и карточный домик рухнул. Мурель изобразил на лице гнев, и Баби поспешила разыграть раскаяние и вымолить прощение при помощи ласк и лести.
Когда она пошла в ванную, Мурель тоже встал с постели. Он аккуратно сложил в стопку открытки, лежавшие на подоконнике, а потом поправил пепельницу, чтобы она стояла строго параллельно его краю. Мурель ненавидел беспорядок во всех его проявлениях.
Чтобы проветрить комнату, он открыл занавески и распахнул окно. Снаружи царила беспросветная мгла: ночное небо и темный фасад на другой стороне улицы казались всепоглощающей черной дырой. В этот поздний час только три балкона были освещены. В одной из квартир шторы были задернуты: там, на первом этаже, жила семейная пара, ссорившаяся целые дни напролет. Вторая (в мансарде) находилась так высоко, что Мурель ничего и никого не видел, кроме какого-то парня, который время от времени выходил на балкон покурить. Третья квартира располагалась прямо напротив окна Муреля. Она пустовала несколько месяцев, но около трех недель тому назад в ней поселилась девушка, которая работала в одном здании с Баби, но в другой фирме. Однажды, возвращаясь из кино, они встретили девушку на улице; его спутница и незнакомка улыбнулись друг другу и поздоровались. Сейчас, как это бывало очень часто по вечерам, девушка сидела в своем красном кресле и читала журнал.
Приходя домой, Мурель неукоснительно следовал установленному им ритуалу и принимал душ. Ему казалось, что вместе с водой в стоке ванны исчезало все напряжение рабочего дня. Потом он надевал шорты и рубашку. По квартире Мурель ходил босиком: ему нравилось ощущать холод керамической плитки подошвами ног. Сейчас он пил холодную воду из стакана и смотрел телевизор. Показывали гандбольный матч. Потом Мурель выключил телевизор и полистал фотоальбом Теренса Донована. Когда он поднял глаза от его страниц и посмотрел на часы, было уже полседьмого. Слишком поздно, чтобы звонить Баби на работу, и слишком рано, чтобы застать ее дома.
Он застал ее в семь. Они договорились: девушка придет ужинать к нему домой. Парочка ужинала и проводила ночь в квартире Муреля три или четыре раза в неделю. У. Баби они никогда не встречались: та жила вместе с тремя подругами в квартире, где плотность населения была значительно выше, и по этой причине обстановка не столь способствовала общению.
Баби пришла в девять часов. В половине десятого они уже накрыли стол и сели ужинать. Ровно через семь секунд (когда вилка Муреля прошла половину расстояния между тарелкой и ртом) Баби попросила принести перец. Бедняга проглотил слюну и положил вилку на тарелку. У девушки была такая привычка: едва сев за стол, она сразу просила принести какой-нибудь недостающий предмет. Правда, Мурель переживал пока ту стадию влюбленности, когда мы готовы все простить. Он встал из-за стола и пошел на кухню. На обратном пути, проходя мимо окна, он бросил взгляд на дом напротив и увидел соседку, которая на этот раз сидела не в кресле, а на кровати и держала в руке стакан.
Через два дня Мурель, облокотившись на подоконник, наблюдал, как скандалила пара с первого этажа в доме напротив. На фоне приглушенного расстоянием плача двух детей (никакие другие звуки не долетали до его ушей) муж ходил из одного угла комнаты в другой, яростно размахивая руками, а жена в это время развлекалась тем, что бросала об стенку глиняные кувшины один за другим. Мурель спрашивал себя, откуда взяла эта женщина столько кувшинов. Он наблюдал за ней пять минут, и за это время на полу образовалась целая гора осколков.
Когда спектакль закончился, Мурель перевел взгляд на комнату девушки, и ему показалось, что он увидел, словно во сне, как она проходила, раздетая донага, справа налево по комнате. Он не мог поверить своим глазам. В этот час в комнатах, где еще не включили свет, царил полумрак, а на улице было пока довольно светло, и из-за этой разницы обстановка внутри квартир виделась словно в тумане.
В субботу Мурель и Баби поехали на побережье, чтобы провести выходные в квартирке ее родителей, воспользовавшись тем, что они были в отъезде. В понедельник вечером Мурель позвонил Баби и устроился перед окном. Около семи соседка пришла с работы, положила сумку на кровать и исчезла в правом углу комнаты. Чуть позже она появилась снова со стаканом в руке и села на кровать. Раздеваясь, девушка утоляла жажду, делая глоток за глотком.
Мурель испытал чувство вины за свое вторжение в чужую частную жизнь, однако быстро рассудил, что не совершал ничего предосудительного: он просто сидел у окна своей собственной квартиры и смотрел на то, что открывалось его глазам. Ни один суд, подумалось ему, не нашел бы в этом состава преступления. Каждому дано право дышать свежим воздухом у окна собственной квартиры в такой душный вечер. И если бы соседка не желала, чтобы ее видели, ей бы ничего не стоило исправить положение: она могла бы задернуть занавески — только и всего. Тут Мурель обратил внимание на то, что за балконной дверью не было видно занавесок. По его наблюдениям, девушка обходилась самой примитивной обстановкой. Мурель напрягал взгляд изо всех сил, но с трудом мог различить отдельные предметы.
Примерно через час начали загораться огни в других квартирах. Девушка расположилась в кресле с книгой в руках, и Мурелю захотелось узнать, что она читает. Как раз в этот момент раздался звонок. Баби пришла вся взмокшая и страшно хотела есть.
— Что у нас сегодня на ужин?
— На ужин?
— Мы же договорились поужинать, дорогой.
— Сейчас я этим займусь.
— Какой из них самый мощный?
В конце концов Мурель остановился на том, который служил для наблюдений за звездным небом.
Дома он убедился в том, что продавец его не обманул: смонтировать прибор оказалось чрезвычайно просто. Чтобы освоить новую технику, он осмотрел все балконы в доме напротив. На втором этаже какой-то мальчик играл с ведерком, на котором были нарисованы морские звезды.