Вина: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мой брат в сороковом, окончив десятый, пошел в летное училище. А Сергей Темин после седьмого класса, еще в 1939-м, поступил в ФЗУ. С появлением в стране трудовых резервов оно было преобразовано в ремесленное училище, и Сергей, окончив его, получил специальность строгальщика.

С тех пор жизнь и работа Темина связаны с заводом. Только раз он перешел в другой цех. До войны работал в первом механическом, туда же он и вернулся, но из-за частичной потери зрения на войне пришлось поменять профессию. Стал слесарем-сборщиком.

— Прослесарил я десять лет, — вспоминает Темин, — и чувствую, что здоровье мое начинает давать перебои. Решил опять поменять профессию, перешел в арматурный цех, выучился на резчика металла. И с тех пор вот уже четверть века с огнем и металлом…

За годы сорокалетней работы на заводе у Сергея Гавриловича скопилось десятка два фотографий, которые в разное время висели на цеховых и общезаводских Досках почета. Удивительно интересно рассматривать эти фотографии. По ним не только можно заметить, как менялось лицо этого человека, становилось тверже, мужественнее и, конечно, старилось, но и видно, как менялся его характер. На фотографиях пятидесятых годов взгляд у Сергея Гавриловича острый, несговорчивый, будто бросающий вызов, на более поздних снимках уже нет той задиристости, в лице проступают и мудрость и согласие.

Когда-то давно я смотрел короткометражный фильм, который, кажется, так и назывался: «Лицо человека». Думается, ничего более интересного и волнующего мне с тех пор в документальном кино видеть не доводилось. Скрытая камера выхватывала из толпы лица людей в самых неожиданных состояниях: смеющиеся, грустящие, беспечные, плачущие, задумчивые, гневные, умиротворенные… Сотни лиц молодых, стариков, детей глядели на вас с экрана без назойливого дикторского текста и даже без музыки, и эти лица, вернее, то внутреннее, духовное, что отражалось в них, говорили куда больше, чем могли сказать самые высокие слова и музыка.

Рассматривая фотографии Сергея Гавриловича, я вспомнил тот удивительный фильм и подивился, почему эти снимки так сильно взволновали меня сейчас. Ведь я уже смотрел семейный альбом Теминых, видел фотографии главы семьи, сделанные в разные годы. Почему же они не произвели на меня такого впечатления? Секрет здесь прост. На нем держится «чудо» того фильма и этих фотографий. Показано только человеческое лицо и больше ничего, что отвлекало бы ваше внимание. И хотя на всех фотографиях лежит печать официальности — снимки делались для Доски почета, — они вместе с другими «экспонатами» из семейного архива Теминых — удивительные человеческие документы. Я перебираю эти документы и убеждаюсь в том, что иногда они могут рассказать о человеке больше, чем слова. Вот удостоверение ударника коммунистического труда. У него номер семь, и выдано оно Сергею Гавриловичу, когда в стране только зарождалось это движение. Звание подтверждалось из года в год. Теперь имя Темина занесено навечно в Книгу почета ЗИЛа. Среди наград — медаль «За доблестный труд», три нагрудных знака победителя соцсоревнования работников автомобильной промышленности, грамоты за внедрение в производство шести рационализаторских предложений.

Сергей Гаврилович поворачивается ко мне, щурит острые, в лучиках морщин, пытливые глаза и говорит:

— Я и письмо вам написал с мыслью, чтобы вы как-то помогли через печать найти этих дорогих мне женщин. Конечно, матери сейчас уже может и не быть в живых. Ей теперь далеко за восемьдесят… А вот дочка должна быть жива. И как бы хорошо было, если бы она отозвалась. Я бы и ей, и ее детям, а теперь, видно, уже и внукам выказал нижайшую благодарность. Знаете, тогда бы мне и умирать не страшно было. А так за мною долг постоянный…

Я слушаю Сергея Гавриловича и хорошо понимаю его состояние, потому что нечто подобное пережил и сам в Сталинграде, и до сих пор не смог отблагодарить тех людей, которые спасли нас, детей, заживо погребенных под развалинами. Я хорошо помню, как бойцы отдавали нам свои индивидуальные перевязочные пакеты в хрустящей, провощенной бумаге, солдатские пайки хлеба и содержимое своих котелков. «Ешьте, ребятки, ешьте… Мы армия, нас накормят…»

На всю жизнь я запомнил эти слова бойца, заросшего до самых глаз черной щетиной кавказца, который отдал мне и младшему брату все, что у него было в вещмешке. А через день мы нашли этого красноармейца убитым. Его разорвало миной рядом с окопом. В том окопе мы и похоронили его, засыпав сверху землей.

Думаю, тому безымянному кавказцу, несмотря на его щетину, было тогда немногим больше лет, чем Сергею Темину и моему старшему брату. Сейчас я смотрю на Сергея Гавриловича, слушаю его неторопливый, певучий голос и думаю о поколении, которое до своих двадцати лет вступило в войну. Теперь мы, мальчишки войны, родившиеся позже на четыре-пять лет, сравнялись с ними. И у них и у нас уже не только свои дети, но растущие внуки-акселераты. Однако есть в наших старших братьях такое, чего нет в нас. Это постоянство. Они принесли его с войны.

Ох, и трудно им было входить в мирную жизнь! Мы еще учились, а им нужно было добывать хлеб и для своей семьи и для нас, младших братьев. Только единицы из фронтовиков смогли попасть в институты и техникумы, хотя их и принимали туда почти без экзаменов. А попав, не все доходили до финиша. Они переходили на вечерние и заочные отделения, многие бросали учебу, потому что обзаводились своей семьей, да и нас, меньших, надо было доводить до ума. Одноклассник моего брата Николай — они, единственные из класса, вернулись с войны — семь лет подряд брал свой очередной отпуск и отправлялся в Москву, в институт «сдавать сессию». Он как после войны поступил на завод, так и работает там до сих пор. Такое постоянство было и у моего брата. Он сначала строил Волгоградскую ГЭС и учился в вечернем техникуме, а потом стал служить на ее эксплуатации, где и работает по сей день.

Есть у этого поколения и еще одна обостренная, или, как говорят сейчас, акцентированная, черта характера — верность. Верность не только своему долгу, делу, которому они служат, но и семье, данному слову, та самая обязательность, которая, к сожалению, в последнее время заметно выветривается у нас.

Я сказал о верности семье, и это тоже одно из дорогих качеств человека, которое подвергается сейчас серьезным испытаниям.

Не у всех молодых, вернувшихся с войны, складывались счастливые браки. Не было у них времени на долгий выбор и раздумье. Но те, послевоенные семьи разваливались значительно реже. Не берусь утверждать, большое ли это благо, но и в не очень согласных семьях выросли дети, а у этих детей уже пошли свои дети, жизнь, как ей и положено, нашла продолжение. Эта верность семье все же лучше, чем то, когда человек мечется в молодости, да так и остается пустоцветом.

Сергей Гаврилович уже рассказывает, как начались бои на Курской дуге, на том участке, где стояла их 8-я гвардейская стрелковая дивизия, а я все думаю о его немногих оставшихся в живых сверстниках, об их нелегкой жизни и о многом другом, что мне и самому так дорого и понятно. Ведь слишком близко их жизнь проходила от моей. И многое у нас было общим…

Слушая Сергея Гавриловича, я переношу себя в то далекое жаркое лето сорок третьего.

Мы, мальчишки, работали на восстановлении разрушенных заводов и строительстве жилья, пахали изуродованную окопами и противотанковыми рвами землю. В пригородном колхозе, поля которого начинались прямо за окраиной разоренного рабочего поселка, где я работал трактористом, мы ждали первый после Сталинградской битвы урожай. Наш председатель колхоза раздобыл у соседей-саратовчан немного семян ячменя, проса, кукурузы и гречихи. Весною сорок третьего нам удалось посеять гектаров двести, и теперь была надежда, что осенью у нас будет свой хлеб.

А страна истекала кровью, освобождала свою землю от врагов и готовилась к самому крупному по участию в нем техники сражению, которое потом назовут битвой на Курской дуге. И здесь оказалась часть, в которой служил солдат Сергей Темин.

2

Темина призвали в армию не в первые дни войны. Он, квалифицированный рабочий автозавода, выполнял военные заказы, и только когда фронт придвинулся к Москве, то оказался в армии.

— Учить нас долго военному делу было некогда, — вспоминает Сергей Гаврилович. — Немцы рвались к столице. И вот после месяца пребывания в лагерях под Горьким я, обмундированный, в новеньком белом полушубке, стою в ряду маршевой роты, которую отправляют на фронт. Начался декабрь сорок первого. Под звуки духового оркестра рота за ротой уходит на станцию, откуда эшелоны отправляются на Москву. Сердце у меня стучит. Ведь там мои родные, там сейчас решается судьба страны…

Дошла очередь до нашей роты. Командир читает список и просит названных им бойцов выйти из строя. Среди них оказался и я. Мы обескуражены и растеряны. Смотрим друг на друга, потом на командира части.

— Вы самые молодые в полку, — объяснил он нам. — Вас решено пока оставить для другого дела…

А уже в обед нам было приказано сдать новое обмундирование, надеть старое, в котором мы ходили до принятия присяги. Сердце совсем упало: чем же мы так провинились? Вновь смотрим, как уезжают наши товарищи, и чувствуем себя без вины виноватыми. А потом отправили и нас на ту же станцию, но только повезли совсем в другую от фронта сторону…

Через месяц мы оказались на дальневосточной границе, у озера Ханка, где мне, городскому парню, и суждено было прослужить ровно год в кавалерии. За десять тысяч километров от нас гибли люди, рушились города и села, а мы здесь стережем границу, учимся джигитовать, рубить и с правой и с левой руки лозу, скакать на лошадях…

Сергей Гаврилович прерывает рассказ, долго молчит, будто вглядывается в то время, а потом, вопрошающе подняв на меня глаза, говорит:

— Видите, не у всех моих сверстников война началась с фронта. Были, видно, и такие, как я, которые потом добирали свое…

Только в январе сорок третьего нашу кавалерийскую дивизию отправили на фронт. Выгрузились мы где-то западнее Москвы. Дивизия была передана в резерв Главного командования, и начались наши бесконечные рейды и переходы. Днем останавливались в деревнях. Надо было накормить и напоить лошадей и только потом думать о себе. А ночью на марше часто засыпали в седлах. Так шла наша жизнь до весны. И тут случилось для нас непредвиденное. Вышел из боев какой-то сильно поредевший кавалерийский корпус, кажется, генерала Белова, и нас объединили с ним. Многие, в том числе и я, боец сабельного эскадрона, оказались без лошадей. Нас разбросали в другие роты. Меня определили в минометчики. Но какой же я минометчик? Однако в армии приказы не обсуждают. Стал минометчиком, а потом оказался в запасном полку…

Полк стоит где-то под Воронежем. Мы ждем снова отправки на фронт. Почти каждый день приезжают «покупатели» — представители из боевых частей, увозят с собой пополнение, и наш полк тает. Сегодня прибыл бравый майор с гвардейским значком. Нас опять выстроили на площади. В ее центре трибуна, обтянутая кумачом, на ней тот майор. Он говорит о героической 8-й гвардейской стрелковой дивизии, о том, как она сражалась с врагом, как попала в окружение и как вышла из него, «протаранив оборону противника».