Мы знаем, что после захвата Трои греками Эней[364] отправился в низовье Тибра. После того как он похоронил в Сицилии отца, буря прибила путешественника к берегам Карфагена, где в него влюбилась царица Дидона. Верный принятому решению, троянец продолжил путь, а царица, не вынеся разлуки с любимым, покончила с собой. Когда же Эней прибыл в Лаций, он познакомился с царем Латином (вот откуда происходит слово «латинский») и попросил руки его дочери, именем которой был назван основанный Энеем город Лавиний после того, как он одержал победу над женихом своей будущей невесты Турном, а затем сочетался браком с дочерью царя и унаследовал трон. Таким образом, еще в XIII веке до н.э. на территории Италии существовала по меньшей мере одна цивилизация, так как именно к этому времени Геродот относит появление Энея. У жителей Лации была своя религия, и именно от нее римляне унаследовали отчасти вышеперечисленных богов. Слово «отчасти» выбрано неслучайно, ибо другие италийские племена, сабины, от которых ведут свой род самниты, заложили первый камень в фундамент Рима и также принесли своих богов на алтарь римской церкви.
По своему происхождению латины и сабины были, по всей вероятности, индоевропейцами, ибо большинство языков древних народов, населявших Италию, на которых говорили оски, фалиски, венеты, включая восточно-италийский диалект, кельтский язык племен, обитавших в долине реки По, в Ломбардии, Пьемонте, Лигурии и частично в Эмилии, а также мессапийский язык, распространенный в Апулии, греческий язык народов прибрежных районов на самом каблучке итальянского «сапога» и в Сицилии, принадлежало к индоевропейской языковой группе[365].
Возможно, вероисповедание латинов и сабинов также имело индоевропейское происхождение, по крайней мере в то время, когда в Италию прибыл Эней. Другими словами, оно было политеистическим. У вышеназванных народов за каждой природной стихией, сферой человеческой деятельности и чувством: солнцем, небом, звездами, плодородием почвы, сбором урожая, военным делом, искусством, торговлей, любовью и т.д. — стоял конкретный бог. Вероятно, влияние индо-иранского пантеона несколько преувеличено, но я умышленно не останавливаюсь на этом вопросе[366]. Как и большинство других вероисповеданий, римская религия, берущая начало от италийской веры и впитавшая в себя местные культы, превозносила небожителей, среди которых особое место занимал Юпитер. Вначале ему воздавали почести как громовержцу (позднее он наказывал людей за невыполнение данного ими слова), а затем как царящему над миром властелину, который не слишком часто снисходил до мирских дел. Позднее к его пантеону присоединились другие боги: Марс, Квирин[367], Церера, Геркулес, Бахус, Венера...
Так случилось, что Италии присуща одна характерная особенность, которая не позволяет, вопреки существующей традиции, отождествлять ее жителей с другими средиземноморскими народами, в том числе греками и далекими индоевропейцами. В самом деле, во времена основания Рима в 753—749 гг. до н.э. легендарными Ромулом и Ремом, которые, согласно греческой легенде[368], были потомками Энея, в этих краях обитали этрусские племена, также принявшие участие в закладке Рима. Они не были, на первый взгляд, похожи на индоевропейцев. Я сказал «на первый взгляд», ибо раньше считалось, что этруски не входили в число индоевропейских народов; по крайней мере это утверждение было справедливым по отношению к их языку.
Откуда же пришли этруски? Геродот полагал, что родом они были из Лидии, находившейся в западной части Анатолии, откуда в конце II и в начале I тысячелетия[369] перебрались в Италию. Хотя этруски и принадлежали к другой языковой группе, они все-таки[370] по своему происхождению были индоевропейцами. Есть еще одна удивительная особенность: троянец Эней родился во Фракии, то есть на юго-востоке Балканского полуострова, недалеко от Лидии, и приходился, таким образом, «близким родственником» этрускам. Все это позволяет сделать вывод, что большая часть первобытного населения Италии состояла из вторгшихся на полуостров в I тысячелетии из Турции народов. И этруски совместно с латинами стали основателями римской метрополии[371].
Что же касается происхождения дьявола, то мне хотелось бы обратить внимание читателя на тот факт, что этруски, так же как, впрочем, и другие жители Италии, покинули свою индоевропейскую историческую родину задолго до зороастрийской реформы. Иными словами, они избежали противопоставления бога дьяволу в ведийском пантеоне. Вот почему ни в этрусской, ни в римской религии мы не отыщем следа дьявола. Встретиться с нашим «героем» на земле римлян практически невозможно прежде всего потому, что начиная с VI века до н.э. Италия попадает под влияние Греции, что, кстати, вызывало раздражение Катона Старшего, основоположника латинской прозы. Однако, как мы уже успели убедиться, в Греции дьявола не было и в помине. В пантеоне нашлось место только для нескольких мелких демонов, обладавших сверхъестественными способностями, которым неудачливые любовники, разорившиеся торговцы, мужья-рогоносцы и завистливые соседки изливали душу и делились черными замыслами: этих злых духов было так мало, что маги и колдуны рисковали остаться без работы.
Как мне кажется, влияние Греции на Рим было не столь сильным, как принято считать, ибо Юпитер и Зевс похожи только внешне. Например, властитель Олимпа никогда не считался у греков гарантом данного слова. Долгое время не утихают споры о том, что Церера, Либера, Ариадна, Венера, Семела[372] — это имена одной и той же богини. Следует отметить, что Рим никогда слепо не копировал Афины.
В свое время этрусская, латинская и сабинская религии слились в единую италийскую. Выражала ли она богатый духовный мир римлян? Возможно, Дюмезиль пошутил, когда утверждал, что «эпоха расцвета римской культуры не оставила следа в мифологии, в то время как Дионисий Галикарнасский[373] без тени сомнения заявил о том, что италийская религия не отличалась богатством воображения. Это и уберегло ее от профанации и позволило создать чистую и строгую теологию»[374]. Римлянам не следовало бы принимать на веру «комплимент» грека Дионисия Галикарнасского, который, живя в Риме, не уставал повторять, что Рим был зеркальным отряжением Греции. Столь неожиданное славословие кажется по меньшей мере подозрительным. Возникает вопрос, уж не был ли он заинтересован в том, чтобы римляне до конца своих дней не изменяли своим достаточно примитивным религиозным обрядам, действительно весьма практичным!
С самого начала, как мы видели, боги римлян были консулами, префектами, чиновниками, то есть состояли на государственной службе. Так, Сатурн покровительствовал земледелию, богиня Опс заботилась о своевременном сборе урожая, Янус олицетворял собой всякое начало в природе и в жизни людей, Ювента считалась богиней юности, а Термин стоял на страже межей и границ и потому особенно почитался крестьянами, при помощи бога Статулина ребенок делал первые шаги, и т.д. Даже у воров была своя богиня, Лаверна! «Римский пантеон отражает мир земной», — отмечал немецкий историк античности Моммзен[375]. Все, что касалось государства, семейных отношений, явлений природы, вопросов общественной морали, человеческой деятельности, устройства жилища, домашней утвари и даже законодательных актов, нашло отражение в религиозной системе... Не следует, однако, ожидать от римлян каких-то особых гимнов во славу Аполлона, в котором воплотились бы вполне земные качества, так же как придавать особое значение ритуальным возлияниям Бахуса-Диониса. Напрасно мы будем искать непререкаемые истины, знакомясь с основополагающим мифом о Земле. Отправление культа осуществлялось жреческими коллегиями[376], как, например, «Арвальскими братьями»[377], молившимися за добрый урожай, или хранителями священного огня тридцати курий[378], или понтификами[379] и фламинами[380], служителями культа Геркулеса[381]. Можно без конца перечислять названия жреческих коллегий и организуемых ими культовых обрядов и церемоний. По сравнению с ними современные религиозные шествия напоминают унылое прохождение отряда солдат, получивших наряд вне очереди.
Конечно, римляне не отличались особым полетом фантазии, когда придумывали свои мифы. Даже меланезийцы, при всей поэтике или абсурдности вероисповедания, проявили гораздо больше воображения в легендах о мироздании и пантеоне. Однако у нас отнялся бы язык, если бы мы упрекнули римлян за то, что они не отрывались от реальной почвы и не пытались при помощи сверхъестественных сил решить свои земные проблемы. Ведь эти силы отождествлялись с хаосом, от чего римляне, ставящие порядок превыше всего, приходили в священный ужас. Если для греков религия стала основой демократии, то для римлян — гарантом порядка и в дальнейшем государственности, но ни те ни другие так и не смогли смириться с несуразностями мифов и согласиться с тем, что люди произошли от камня или птицы со змеиным хвостом или появились на свет после космического соития чудовищ. Как только религия сформировалась в стройную систему, она сразу же была поставлена на службу людям, кланам, семьям и, что весьма показательно, куриям и коллегиям. С самого начала римская религия была функциональной без греческих излишеств, имевших, впрочем, восточное происхождение; к тому же ей были чужды изыскания в духовной сфере, свойственные восточным вероисповеданиям. Скажем только, что это замечание добавляет последний штрих к характеристике культа, где нет ничего лишнего: ни в толковании, ни в идеализации богов. Все это позволяет сделать вывод, что метод художественного реализма зародился в Риме.
Весь парадокс заключается в том, что ключом к пониманию римской религии, о чем ученые часто забывают, а возможно, и намеренно умалчивают в многочисленных трудах, претендующих на глубину и полное изучение предмета исследования, является запрет на прямое общение с богами; при малейшей попытке нарушить этот запрет римлянин обвинялся в superstitio, то есть в «религиозном анархизме»; впрочем, этот термин мало кому известен, как и само понятие, которое он обозначает. Несмотря на то, что римлянин считался хозяином своей судьбы, хотя и подспудно понимал, что ему никуда не скрыться от недремлющего ока своих богов, он не имел права напрямую обращаться к богам[382]. Жители Вечного города относились к пророчеству, ясновидению и колдовству как к нарушению религиозных норм и правил, ибо религия в их глазах прежде всего была неким социальным контрактом, заключенным с покровительствующими божествами. Только гаруспики[383], деятельность которых регламентировалась жреческими коллегиями, могли предсказывать будущее. Даже могущественный римский император Веспасиан[384], заявлявший в Египте, что обладает даром ясновидения, ни разу не заикнулся о своих сверхъестественных способностях по возвращении в Рим, опасаясь санкций Сената.
Запрет на прямой контакт с богами не означал, однако, отказа от вариантности трактовки статьи вышеназванного социального контракта: например, Сенека написал целый трактат, De superstitio, в котором подверг критике некоторые римские культы, усмотрев излишества, в частности восточные, уже начинавшие входить в моду в Вечном городе. Запрет прежде всего объяснялся распределение ритуалов между общинами: по роду деятельности, куриям, коллегиям и т.д. Нашему современнику, воспитанному в духе традиций христианства, такое veto, возможно, покажется странным; но все становится на свои места, если только уяснить, что прямое общение с богами было чревато опасными последствиями. Во-первых, отдельная личность злоупотребляла добрым отношением ангела-хранителя города, что, в свою очередь, открывало лазейку для установления власти тирана, который тут же заявил бы о том, что получил полномочия на правление от самих богов. И потому каждый римский гражданин, став свидетелем сверхъестественного или необычного явления, был просто обязан доложить о нем жрецу своей общины, имевшему исключительное право вступать в контакт со сверхъестественными силами.
Вторая же опасность заключалась в размывании законов города, основанных на принципе коллегиальности. Ибо как только отдельная личность заявит о том, что боги облекли ее властью, тут же другие горожане последуют его примеру.
И этот же запрет объясняет не только отсутствие, но и невозможность возникновения мистицизма в римской религии, что вначале раздражало, а затем огорчало современных историков, вовсе не свидетельствуя о слабости, а скорее говоря об исполнении долга перед обществом, ибо божьи избранники не могли больше оставаться членами общины. И каждый знал, что мистицизм мог привести если не к истерическим припадкам, то уж обязательно к расстройству желудка.
И наконец, тем же запретом объясняется отсутствие дьявола в римском пантеоне. Властелин, облеченный огромной властью, какой маздеизм или иудаизм наделили Аримана или Сатану, не мог быть никем другим, кроме как божеством. И если какой-либо человек в своих личных целях решил бы обратиться за поддержкой к такому всемогущему божеству, то могла бы возникнуть опасность для общественного порядка и нарушились бы гармоничные взаимоотношения покровительствовавших городу богов. Вот почему было почти сведено на нет значение немногочисленных демонов в римской религии, таких как Робиго, из-за которого прело зерно, или других второстепенных духов, способных творить мелкие козни, вроде Какуса, демона огня, или Вейовиса, мужского бога подземного царства, находившегося, впрочем, далеко не в первом ряду раздутого римского пантеона (насчитывавшего по богу и богине на каждый случай человеческой жизни). Практически все римские небожители выполняли роль покровителей. Понятие божественной сущности было тесно связано с жизнью города. И не случайно троица богов с Капитолийского холма следила за выполнением трех основных правил, на которых зиждилась городская жизнь: так, Юпитер заботился о соблюдении клятвы, Юнона способствовала крепости брачных уз, а Минерва, выступая в роли ангела-хранителя Рима, покровительствовала ремеслам.
Неужели римляне не ведали Зла, раз их демоны были представлены мелкими божествами? Конечно, ответ будет отрицательным, если говорить о нормах нравственного поведения людей, и положительным, если вести речь о религии и метафизике: понятие вездесущего зловонного Зла восходит к христианству и к его порождению — страху бытия. В римский пантеон входили мелкие второстепенные божества, вызывавшие лихорадку и болезни; однако их относили к «полезным» духам, и потому даже не было попытки нарисовать портрет главного носителя Зла. По мнению римлян, причина всех бед — неподобающее исполнение верующими религиозного культа, что являлось высшим выражением первобытного табу. Считалось, что незнание было главной причиной Зла. «Что есть добро? Понимание реальности. Что есть Зло? Неразумение», — писал Сенека[385]. Если побеждало Зло, это означало, по мнению римлян, что боги прогневались на людей. «Однако она (римская религия) не смогла пробудить в людях таинственного трепетания души», — писал Моммзен[386]. Похоже, у римлян не было сердца или же оно билось в правой стороне грудной клетки, ибо, как нам кажется, римляне на протяжении веков свыклись с мыслью, что им неведомо таинственное трепетание души, от которого заходится сердце.
Означало ли это, что римляне были скучными людьми, как говорится, без огонька? «Под стремлением к удовлетворению личных потребностей скрывался страх перед явлениями природы, когда она показывала людям всю свою необузданную силу; как раз этим можно объяснить своеобразие латинской религии, — писал все тот же Моммзен. — Оракулы и пророки никогда не имели в Италии такого влияния, какое у них было в Греции». В религии не делался акцент на духовные первоначала бытия, что было причиной того, что римлян едва ли не обвинили в варварстве. Однако все обстояло иначе, так как речь шла о цивилизации с необычайно высоким уровнем культуры, где никогда не практиковались человеческие жертвоприношения, как было, например, в той же Греции: «...Мы не допустим, чтобы в Италии приносили в жертву человека, пусть даже осужденного по закону преступника, чтобы нечаянно не предать смерти невиновного».
Возможно, Моммзен, также как и большинство его современников, завороженный моделью римского общества, слишком идеализировал жителей Италии или же разделял ошибочное мнение британцев, отождествлявших римлян с горожанами викторианской эпохи. Жители Вечного города были такими же людьми, как и все другие, способными как на великие дела, так и на самые жестокие и низкие поступки. И несмотря на то, что Моммзен увенчал их лаврами, из нашей памяти не сотрется воспоминание о жестоком убийстве Цицерона, или же мы не забудем, как злобная Фульвия, вдова народного трибуна Клодия Пульхра, а впоследствии жена триумвира Антония, при всем честном народе пронзила шпилькой для волос язык оратора[387], которому отрубили голову. С зарождения Республики (о монархии нам известно мало, разве только то, что последний царь, Тарквиний Гордый жестоко обращался с народом и патрициями) до момента падения империи Рим оставался городом, поражавшим воображение неслыханной утонченной роскошью, где правили бал безнравственность и насилие, где, как в огромном котле, до краев наполненном интригами, кипели страсти. Однако не следует забывать о том, что это был город высочайшей культуры. Та едкая ирония, с которой обрушивались на своих современников такие поэты и писатели, как Ювенал[388] и Петроний[389], доказывает, что римляне не скучали.
И отнюдь не случайно правители многих стран на протяжении веков, независимо от того, практиковался у них политеизм или нет, строили общество по образцу и подобию римской модели. В самом деле, Рим остался самым совершенным государством-нацией, тогда как Греция пыталась создать значительно упрощенную модель города-нации. Рим особенно преуспел в экспансионистских, по сути дела колонизаторских, стремлениях, носивших, тем не менее, просветительский характер. Поглотив город, он расширил его границы. Так появился Раx romana, но никак не Pax graeca.
На этом можно было бы поставить точку. У римлян никогда не было дьявола, и можно лишь назвать несколько второстепенных демонов, как, например, лемуры, прятавшиеся в темных уголках жилищ. Однако нам бы хотелось, чтобы читатель получил представление о том, что римляне думали о загробном мире, ибо в дошедших до нас источниках нет определенных установок на сей счет, а также узнал, что подразумевалось под понятием «Зло». Уместно будет заметить, что римская религия, начиная с эпохи империи, противоречила здравому смыслу, ибо была насквозь пропитана манихейской[390] чертовщиной и экзистенциалистскими бреднями. С таким же упорством, как плющ обвивает поседевшие от времени камни античных храмов, так и мыслители прошлого пытались домыслить римскую религию, приписывая жителям Вечного города душевные муки и страхи предвестников иудеохристианства.
За примером далеко ходить не надо. В начале нашего века многие историки[391], разочаровавшись в религии, которую они назвали «безжизненной», изо всех сил старались доказать, что она была ненастоящей и не следовало строить иллюзий относительно древних текстов и надписей. Со временем подобную позицию назвали «ревизионистской», по поводу чего, как мне кажется, не стоит пускаться в долгие и утомительные рассуждения, ибо мы можем вспомнить о некоторых сомнительных теориях, выдвинутых по поводу так называемой «тайны Великой пирамиды»[392].
Внося свою лепту в изучение «дохристианского» Рима, Дюмезиль утверждал, что римлянам не были чужды религиозные чувства, однако со временем они притупились[393], но он не удосужился уточнить, что подразумевалось под «религиозными чувствами», и не пояснил, почему римляне утратили веру. Еще в 1939 году Каркопино говорил об уменьшении интереса к религии во времена империи: «На первый взгляд, римский пантеон продолжал существовать. По-прежнему соблюдались обычаи предков, справлялись обряды и церемонии, как и полагалось испокон веков по определенным дням, указанным понтификами, согласно их священному календарю. Однако умонастроения людей изменились, и если религия пока еще не испытывала нужды в служителях культа, то от нее уже начали отворачиваться верующие. Своими безликими богами и незатейливыми мифами, походившими на примитивные сказания, в которых описывались латинские ландшафты и пересказывались подвиги греческих богов с прославленного Олимпа, а также своей приземленностью и холодной расчетливостью римская религия перестала отвечать высоким духовным запросам верующих».
Упорное желание мыслителей прошлого, разочарованных религией империи, приписать римлянам зачатки христианской веры, вызывает недоумение. Что же тогда говорить о китайцах, японцах, индусах, египтянах, африканцах, племени майя, ацтеках, о которых доподлинно известно, что им было чуждо понимание «веры» в христианском смысле этого слова? Римская религия не изменилась со времен Республики. Тогда как объяснить тот факт, что народ, по утверждению Каркопино, отвернулся от нее? И как же она смогла в таком случае просуществовать целых двенадцать столетий?
Удивительно, что в своем обличительном пафосе Каркопино не нашел более убедительных доводов, чтобы доказать обратное; в римской религии не было чертей, кроме таинственных духов, которых пытались ей навязать историки. И именно отсутствие единого Бога и, следовательно, единого дьявола ставится в упрек религии Вечного города.
Однако римляне отнюдь не пренебрегали религиозной практикой! Весь парадокс заключается в том, что этот факт признает и сам Каркопино. «...Народ с все возрастающим рвением принимал участие в религиозных праздниках, щедро оплачиваемых из государственной казны... Среди празднеств, привлекавших наибольшее число простолюдинов, были такие, которым отдавалось наибольшее предпочтение, ибо они были веселыми, шумными и самыми доступными», — писал Каркопино, цитируя Марка Аврелия[394]. В словах императора проскальзывает пренебрежение, с каким он относился к народу; однако Марк Аврелий вовсе не собирался оспаривать законное право на веселье «простолюдинов», как он презрительно назвал народ. Что же касается «щедрого» финансирования религиозных праздников из государственной казны, то здесь нет ничего удивительного, так как для нас не секрет, что религия способствовала укреплению государства.
Как мне кажется, следует навсегда отказаться от расхожего мнения о том, что римская религия была пустой оболочкой общества, с самого начала обреченной на гибель.
По правде говоря, современные историки, которые стремятся во что бы то ни стало отыскать в римской религии ничем не подтвержденные следы мистицизма, идут по пути, проторенному еще в глубокой древности. Ибо уже давно делались попытки доказать, невзирая на очевидные противоречия, что, с одной стороны, «религиозные чувства» римлян не были удовлетворены, а с другой — жители Вечного города ощущали, что им не хватает веры в богов. Об этом свидетельствует история «ненареченного Бога».
Когда в 181 году на Яникуле, одном из семи римских холмов, была открыта гробница, надпись на которой гласила, что в ней покоятся останки Нумы Помпилия, второго царя Древнего Рима, в ней находились, по некоторым сведениям, загадочные рукописи, которые сенат во главе с претором города Квинтом Петилием распорядился поскорее предать огню. Так, никогда и никем не увиденные и не прочитанные рукописи, похоже, действительно существовали, так как о них упоминает Плутарх в жизнеописании Нумы[395]. Историки вначале предположили, что римский сенат избавился от книг, содержание которых противоречило первобытной религии[396]. Позднее было высказано мнение, что рукописи были написаны пифагорейцами, которым покровительствовал Нума[397]. Остается узнать, не было ли это делом рук мошенников высокого класса.
С точки зрения хронологии, подобная гипотеза выглядит по меньшей мере абсурдно, ибо Рим был основан в середине VIII века до н.э. Ромулом. Его преемник Нума никак не мог царствовать в конце VIII или в начале VII веков. Как полагают историки, он правил Древним Римом в период между 715 и 672 гг. до н.э., в то время как Пифагор основал свою школу в Кротоне, дорийской колонии в южной Италии, в 530 году до н.э. Разница в пару сотен лет делает бессмысленными всякие споры. Однако ученые постарались не заметить расхождения в датах, ибо горели желанием вдохнуть мистическую душу в римскую религию, что и сделал в свое время, по всей видимости, рационалистически настроенный римский сенат.
Более подробно эта гипотеза была рассмотрена в наши дни историком Армандом Делаттом, который привел веские доводы в пользу того, что легендарные рукописи были созданы Фульвием Нобилиором[398], жившим во II веке до н.э. Он полагал, что Нума мог быть причислен к пифагорейцам только на том основании, что древний царь хорошо разбирался в небесных светилах. В самом деле, Нума изучал звезды и именно ему принадлежит заслуга в разделении римского года на двенадцать месяцев. Однако он не считался хорошим астрономом, если судить по высказываниям Плутарха[399]. Короче говоря, Фульвий и его сотоварищ Энний Квинт разработали на основании ошибочно истолкованных ими древних текстов, таких, как «Пифагор» Овидия, — повествование, посвященное «ненареченному богу»[400], — традиционную историю Рима в форме греческого эпоса, в которой действует придуманное ими божество «Геркулес Мусагет», то есть покровительствовавший музам Геркулес. Неудивительно, что сенат распорядился предать огню подобные творения. Несомненно, пифагорейская школа оказала влияние на многих римских мыслителей. Однако утверждать, что Нума почитал «ненареченного бога», как предтечу гностического Всевышнего, а сенат задушил в зародыше нарождавшийся римский монотеизм, было бы с нашей стороны слишком опрометчиво.
[364] Эней — сын троянца Анхиса и Афродиты, который покинул горящий город и поехал, повинуясь предсказанию оракула, в Италию. — Прим. переводчика.
[365] T. Cornell et J. Matthews. Atlas du monde remain. Editions du Fanal, Amsterdam, 1986.
[366] «Использование этимологии, а также основанный на натуралистической гипотезе анализ мифов... не привели к каким-либо положительным результатам», — писал П. Боянсе (Р. Воуаnсé), цитируя предшественников и оппонентов Жоржа Дюмезиля. Однако Дюмезиль так и не смог найти письменные доказательства индоевропейского происхождения. «Первые выводы Жоржа Дюмезиля, изложенные в трудах Festin d’immortalite (1924) и Probléme des centaures (1927), не убеждают», — добавляет в заключение Боянсе. При всем своем уважении к такому известному ученому, как Дюмезиль, некоторые из его умозаключений, касающихся римской мифологии, изложенные, например, в статье «Jupiter et son entourage» в книге Les Dieux souverains des Indo-Européens, Gallimard, 1977, вызывают некоторое сомнение. Я бы считал рискованным отождествлять такие персонажи римской мифологии, как Ромул и Нума, с индоевропейскими богами Варуной и Митрой. Приверженность к структурализму порой вынуждает самых известных историков пренебрегать такими основополагающими факторами, как время и место. Прошел не один год, пока индоевропейцы обосновались на Апеннинах, да и сама Италия вовсе не напоминает Иран или Индию. С течением времени и в результате перемены мест боги меняются, но и Сатана сменил свою роль за период написания священных книг. Легенда о Ромуле основывалась на более реальном персонаже, чем Варуна; а Нума Помпилий, второй древнеримский царь, вовсе не был вымышленным героем, согласно источникам, которыми мы располагаем, несмотря на то что его имя окутано легендами: сабин по происхождению, женившийся на дочери Тита Тация, занявшего престол после года междуцарствия, учредил жреческие коллегии Юпитера, Марса и Квирина. Гробница Нумы Помпилия, найденная в 181 году на Яникуле, одном из семи холмов, подтвердила, что он не был вымышленным героем. Теперь совершенно ясно, что Дюмезиль не выдвигал концепцию единства индоевропейских народов, что ему пытаются приписать некоторые ученые; он предложил лишь рабочий вариант гипотезы, позволившей сделать некоторые весьма плодотворные обобщения.
[367] Не желая пускаться в долгие рассуждения, я хотел бы привести гипотезу Дюмезиля, согласно которой троица Юпитер— Марс—Квирин воспроизводит индоевропейскую триаду: жрец—воин—хлебопашец. Начать следовало бы с того, что триада богов ни в какие времена не почиталась так, как у римлян. Более того, Квирин (покровитель римской мощи) попал в компанию латинов Юпитера и Марса потому, что был богом племени сабинов, с которыми римляне поддерживали самые тесные связи (откуда идет заблуждение о том, что Квирин и Нума одно и то же лицо). Впрочем, что характерно, бог сабинов обитал на холме Квиринал (Manfred Lurker. Lexikon der Götter und Dämonen. Alfred Kramer Verlag, Stuttgart, 1984). По мнению Боянсе, он играл неоднозначную роль, если не сказать, малопонятную: он никак не мог быть покровителем хлебопашцев, будучи вторым богом войны, отличавшимся от Марса более миролюбивым характером, что стало причиной его исчезновения, а его отождествление с Ромулом было таким же заблуждением, как в случае с Нумой. Наконец, три главных божества римского пантеона: Юпитер, его жена Юнона и их дочь Минерва нисколько не напоминают триаду индоевропейцев.
[368] Первые исторические записи восходят ко II веку до н.э. Согласно греческой легенде, Ромул и Рем были потомками альбанских царей, чью династию основал Эней, когда в XII веке до н.э. прибыл в Лаций и основал город Лавиний. «Альбанскими» цари стали называться после того, как Асканий, сын Энея и Креусы, основал город Альба Лонга. Археологи частично подтверждают эту гипотезу, ибо остатки наиболее древних поселений были найдены в Лавинии и на Альбанской горе. Cornell et Matthews. Atlas du monde remain. Editions du Fanal, Amsterdam, 1986.
[369] Грек Дени Халикарнас, живший в Риме в I веке до н.э., между тем утверждал, что этруски были выходцами из Италии. Гипотеза так и не нашла своего подтверждения, ибо имеются доказательства правоты Геродота. Например, этрусские захоронения, высеченные в скалах на берегу озера Вико, удивительно походят на лидийские и ликийские гробницы в Турции.
[370] Такова, по крайней мере, гипотеза, предложенная Коленом Ренфревом (Colin Renfrew) в статье «The Puzzle of Indo-Europeans Origins», опубликованной в журнале «Archaeology and Language» (Cambridge University Press, New York, 1987).
[371] «Etruscans» и «Rome». Encyclopaedia Britannica.
[372] Я бы посоветовал прочитать статью «Культ Цереры в Риме» в книге Боянсе Etudes sur la religion romaine, в которой утверждается, что Церера была, по всей вероятности, одним из перевоплощений Богини-Матери, как и многие другие греческие и латинские богини, — сколько авторов, столько мнений.
[373] Греческий исторический писатель, написавший в VII веке до н.э. двадцать книг «Древностей», в которых сделана попытка примирить греков с римским господством. — Прим. переводчика.
[374] Dumézil. Les Dieux souverains des Indo-Européens. Gallimard, 1977.
[375] Mommsen. Histoire romaine, I. Des commencements de Rome jusqu’aux guerres civiles. Robert Laffont, 1985.
[376] Под коллегиями в Риме понимались общности равных по положению людей, занимавшихся одной и той же деятельностью. — Прим. переводчика.
[377] Коллегия из двенадцати жрецов. — Прим. переводчика.
[378] Граждане Древнего Рима делились на тридцать курий, по которым проходили народные собрания. — Прим. переводчика.
[379] Понтифики — коллегия жрецов, дававшая свое заключение, например, при строительстве храмов. — Прим. переводчика.
[380] Фламин — жрец определенного бога. — Прим. переводчика.
[381] Mommsen. Histoire romaine, I. Des commencements de Rome jusqu’aux guerres civiles. Robert Laffont, 1985.
[382] Между тем этот главный аспект римской религии был освещен в самом начале статьи «Rome et 1’Empire remain», напечатанной в Encyclopaedia Universalis.
[383] Гаруспики — члены этрусской коллегии жрецов. — Прим. переводчика.
[384] При Веспасиане (9—79 гг. н.э.) из Рима были изгнаны стоики, а при его сыне, названном Титом, была закончена Иудейская война. — Прим. переводчика.
[385] Apprendre a vivre. Lettres a Lucilius, в переводе и редакции Алена Голомба (Alain Golomb). Arlea, 1990.
[386] Mommsen. Histoire romaine, I. Des commencements de Rome jusqu’aux guerres civiles. Robert Laffont, 1985.
[387] Jerome Carcopino. La Vie quotidienne a Rome a l’apogee de l’Empire. Hachette, 1939.
[388] Ювенал Децим Юний (60—127 г.), написал 16 сатир, в которых обличал раболепство придворных, бесстыдство, роскошь богачей. — Прим. переводчика.
[389] Петроний Арбитр написал «Сатирикон», «Пир Тримальхиона». — Прим. переводчика.
[390] По имени основателя религиозного учения Мани (216— 273 гг.), считавшего себя пророком и создателем мировой религии, подобно Будде, Зороастру или Христу. — Прим. переводчика.
[391] Ученые Warde Fowler, Cyril Bailey, Friedrich Pfister, H. Wagenwoort, цитируемые Боянсе и, по его мнению, показавшие, что не хватает этой теории, над которой трудились ученые, подобные Моммзену, на протяжении всего XIX века. Я бы упомянул еще и Арнольда Тоинбе (Arnold Toynbee), для которого вся предшествующая история человечества подготавливала появление христианства.
[392] Гробница древнеегипетских царей (2700—1800 гг. до н.э.). — Прим. переводчика.
[393] «Jupiter et son entourage» в книге Дюмезиля (Dumézil) Les Dieux souverains des Indo-Européens. Gallimard, 1977.
[394] Марк Аврелий Антонин (121—180 гг.), римский император, написал трактат «Наедине с собой». — Прим. переводчика.
[395] Plutarque. Vies des hommes illustres. La Pléiade, Gallimard, 1955.
[396] Этот тезис был предложен Пьером Боянсе в главе «Fulvius Noblior et le Dieu ineffable» книги «Etudes sur la religion romaine», опубликованной издательством Ecole francaise de Rome в 1972 году.
[397] Там же.
[398] Armand Delatte. Les Doctrines pythagoriciennes des Livres de Numa. Bulletin de l’Académie royale de Belgique, Bruxelles, 1936.
[399] Плутарх в самом деле говорил, что Нума «увлекался изучением звезд без какой бы то ни было системы и лишь исправил грубые ошибки, содержавшиеся в календаре Ромула, разбитого на десять месяцев». «Vies de Numa», XVIII. Plutarque. Vies des hommes illustres. La Pléiade, Gallimard, 1955.
[400] Это совсем не так просто, как кажется на первый взгляд, и я рекомендую читателям обратиться к работам Боянсе. В них дается четкий анализ, подкрепленный большой эрудицией автора.