Переместиться я никуда не успела.
Упала как подкошенная прямо на грязные камни Тупика Старых Королей.
9.6
— Тише… да тише ты, не брыкайся!.. Чёрт, уроню же сейчас!
Озадаченный мужской голос.
Мне надо куда-то, я же собиралась переместиться… но в голове звенит и тупой болью пульсирует затылок, и я никак не могу вспомнить, куда.
— Ну-ка, ложись!
Ощущение полёта прерывается коротким падением… до упругой пружинистой поверхности.
Здесь тепло. На улице было прохладно, а сейчас я слышу потрескивание пламени. Пытаюсь открыть глаза, но эта попытка оборачивается мучительной болью через всю черепную коробку, и я стону в голос.
— Погоди, не вставай! Дай, посмотрю.
Меня поворачивают на бок, словно тряпичную куклу, и в волосы на затылке ныряют чужие пальцы. Пытаюсь протестовать, но тело не слушается, и голос не слушается тоже.
— Так. Крови нет. Есть огромная шишка. Жить будешь.
А голос приятный. Незнакомый только. Совершенно точно никогда раньше не слышала.
И пальцы тёплые.
— Эй, послушай, сможешь одна тихонько тут полежать? Отдохни, поспи. Я скоро вернусь. Сгоняю, посмотрю. Может, этот недоносок не успел ещё далеко уйти.
Морщусь, потому что в смутной картине произошедшего в моей голове что-то не стыкуется.
Меня же вроде похитили?
Или не похитили?
Что вообще происходит?
Сверху небрежно приземляется тяжёлое одеяло. Быстрые, уверенные шаги. Удаляются.
Делаю сверхусилие. Получается всё-таки разлепить один глаз.
Лежу на узком диване с мягкой спинкой, прямо напротив — камин. Уютные отсветы пламени на стенах.
От меня в сторону двери удаляется высокая мужская фигура. Скольжу по ней взглядом… Широкая спина, обтянутая чем-то белым. Узкая талия. Пружинистая быстрая походка. Закатанные до локтей рукава, по рукам змеятся чёрные узоры татуировок. Аккуратно стриженный затылок медного цвета.
Моих слабых силёнок на большее не хватает, жмурюсь обратно, глубже зарываюсь в тёплое одеяло.
Дверь оставляют открытой.
Если это похищение, то какое-то странное.
Не было моего похитителя долго. Я успела основательно поваляться в какой-то странной дремоте, когда не понимаешь, что явь, а что сон. Мне чудились то наполненные тьмой чужие глаза, то несъеденные булочки, то памятник играл мне на лютне грустные песни, то, почему-то, укоризненно взирал со стены портрет, с которого меня отчитывали за то, что разлёживаюсь по чужим диванам и слишком долго не возвращаюсь домой.
— Эй! Пить хочешь?
Пить я очень хотела. Меня аккуратно приподняли за плечи, в губы ткнулся край глиняной кружки, я жадно пила прохладную, вкуснющую воду, пока не поперхнулась.
— Да куда ж ты торопишься так!