— Да вы что! Это же подарок! — с жаром воскликнула Белоконь, — под ваши глаза выбирала. И у вас же дома ещё студентка есть. Всяко пригодится! Тем более польские, с перламутром!
И тут я, наконец, сообразила:
— Взятка? — прищурилась я.
— Ну какая же взятка⁈ — слегка занервничала Белоконь.
Она на секунду спешилась, но это не была бы Белоконь, если бы она не умела выкрутиться из любой ситуации:
— Понимаете, Любовь Васильевна, мне удалось по знакомству достать, так я и для вас прихватила. У моей знакомой зять на Польшу ездит. Вот и привёз…
Она посмотрела на меня широко распахнутыми детскими глазами, в которых плескалась лишь лучезарная доброта. Много-много лучезарной доброты.
Но всё дело в том, что жизнь я прожила долгую и очень трудную, и цену вот такой лучезарности и внезапной щедрости я слишком хорошо знаю. Бесплатный сыр, как говорится…
Поэтому я ей ответила:
— Ирина Александровна, за подарок спасибо, конечно. Но я не возьму. Сама я тенями не крашусь, а дочери пока ещё не разрешаю. Рановато ей. Года два она точно краситься не будет. И так кавалеры вьются вокруг. Вы же, как женщина и как мать, должны меня понимать. Поэтому я не могу это взять. Хотя подарок я оценила.
И я решительно отодвинула коробочку подальше от себя, поближе к Белоконь.
Та заметно расстроилась, и, кажется впервые в жизни, не знала, что и ответить:
— Но это же от души… — пробормотала она, делая последнюю, безуспешную попытку.
— Я понимаю, — согласилась я, — и оценила.
Та вздохнула.
Повисла тяжелая пауза.
— А теперь признавайтесь, Ирина Александровна, что вы хотели? — внезапно брякнула я и Белоконь вздрогнула и покраснела.
— А что, так заметно? — тяжело вздохнула она.
— Заметно, — не стала сглаживать углы я.
— В Америку хотела, — хрипло пробормотала Белоконь и понурила голову. — Надеялась, что получится, что вы возьмёте меня.
Я посмотрела на неё и сказала:
— Я вас и так возьму, Ирина Александровна. Даже без всяких подарков. Так что не беспокойтесь.
Белоконь вспыхнула от радости. Поток благодарностей, к моему счастью, пресёк приход Пивоварова с кучей бумаг.
Мы с ним уже около часа сидели над образцами бланков и пытались карандашом заполнять. Это оказалось не так просто. И тут дверь открылась и заглянула сестра Инна:
— Пётр Кузьмич, вас Всеволод Спиридонович на минутку зовёт. Просил только побыстрее, а то он сейчас уезжает в Ивановку, — сказала она и торопливо скрылась.
— Люб, я сейчас, — кивнул Пивоваров и последовал за сестрой Инной.
А я протянула к себе очередной бланк в тщетной попытке разобраться, куда и что там надо писать.
Не успела я сообразить, куда вписывать цифры из паспорта, как дверь опять скрипнула.
— Так быстро? — спросила я, не поднимая головы, — Пётр Кузьмич, как вы думаете, а если вот эту графу не заполнять — они примут?
— Любовь Васильевна! — голос был женский.