Затем мой голос, наконец, начал петь текст песни:
Предан, обессилен и, может, порабощен.
Ни то, ни другое, я был спасен
Милая, дорогая, любимая, крепче обними меня.
Моё сердце — твоё, видел свет я.
— Когда он это записал? — Я услышал голос Елены, спрашивающей кого-то.
— Когда ты была в коме, — ответила ей моя сестра.
Я видел надежды, испытал страхи твои,
Я прожил годы в твоей тени.
Малыш, успокойся в объятьях моих,
Воля влюблённых у нас, у двоих.
Это действительно была одна из наших лучших песен.
Папа появился из боковой двери и помахал мне рукой. Я подошел к нему.
О, я так был неправ, любовь моя,
Где моё место, теперь знаю я.
Моя тьма умерла, больше нет зла,
Наша общая связь потрясает до дна,
Не уходи, эта печаль слишком сладка.
Я здесь и буду любить тебя всегда.
— Ладно, я не думал, что эта песня дастся ей так тяжело. Тащи сюда свою задницу, пока она не собралась встать и уйти.
Снова зазвучал припев.
— Эй, все будет хорошо, тссс, — прошептала Сэмми, и я мог только представить, через что должна проходить Елена. Если ее три месяца были такими же тяжелыми, как мои, то мне действительно нужно было побыстрее засунуть туда свою задницу.
Я вошел в приемную и не знал, где, черт возьми, она сидит.
Отец подтолкнул меня локтем.
— Елена, — раздался голос Энни, и я посмотрел на все дверные проемы.
Мой взгляд упал на ее спину. На ней было красивое викторианское платье, и мой отец был прав.
— Отпусти ее, — мягко произнес Эмануэль.
Папа сунул мне в руки микрофон.
Раздалось несколько вздохов, когда я прошел вглубь зала, а затем я спел остальную часть текста.
Малыш, успокойся в объятьях моих.