Они снова смотрят на меня.
– Поверьте, – говорю я, – я перебрала все варианты, и все они неверны.
Дверь кабинета открывается, и я чертыхаюсь про себя. Мне нужно, чтобы они сосредоточились на моих словах, а не на том, кто влезает без спросу…
Я поворачиваюсь.
В дверях стоит Лизбет. Она выглядит очень нервно; впрочем, она всегда нервничает, когда дело касается Джей‑Джея.
– Джей‑Джей, нам надо поговорить.
Её голос дрожит.
– Не сейчас, – отвечает он. – Через минуту.
– Сейчас, – говорит она. Никогда раньше я не слышала, чтобы она говорила таким тоном. Решительным и испуганным одновременно.
– Лизбет, – говорит Джей‑Джей, и по его голосу ясно, как он устал, как ему тошно от этого дня, этого мероприятия, этой девицы и этой школы – он не из тех, кто стоически переносит удары судьбы. – Я занят.
– Ты не женишься на мне, – говорит она.
– Конечно нет! – рявкает он – и вот тут я догадываюсь обо всём. Почему мы все четверо не получили писем, почему я не получила письма, хотя до моего пятидесятилетия всего две недели и я твёрдо решила черкнуть пару строчек своему несчастному прошлому «я».
Лизбет держит свой конверт в одной руке и маленький пластиковый пистолет в другой. Нелегальное оружие, владеть которым не должен никто – ни школьник, ни взрослый. Никто.
– Ложись! – кричу я и бросаюсь к Лизбет.
Она уже стреляет, но не в меня. В Джей‑Джея, который не успел лечь.
Но Эстебан уже на полу, а Карла – Карла в полшаге позади меня тоже прыгает к Лизбет.
Вдвоём мы валим её на пол, и я выдираю пистолет у неё из руки. Мы с Карлой держим её, а со всех сторон уже сбегаются люди – и взрослые, и ученики с красными конвертами в руках.
Собираются все. У нас нет наручников, но кто‑то находит верёвку. Кто‑то другой вызывает скорую тревожной кнопкой, которая есть у всех нас. Которой мы все должны были воспользоваться. Которой воспользовалась я в другой жизни, в другой вселенной, в той, где я не написала письма. Должно быть, я вызвала полицию и попыталась отвлечь Лизбет до их приезда, и она расстреляла нас всех вместо одного несчастного Джей‑Джея.
Джей‑Джея, который неподвижно распростёрся на полу и чья кровь уже начинает собираться в лужу. Тренер по футболу пытается остановить кровотечение, ему помогает кто‑то, кого я не узнаю, и мне нечего делать в этот момент, пока мы ждём приезда скорой.
Школьный охранник связывает Лизбет и выкладывает пистолет на стол, и мы тупо смотрим на него, и Энни Сандерсон, учитель английского, говорит охраннику: «Вы ведь должны были проверить всех, и в этот день особенно тщательно. Вас ведь для этого и наняли.»
И директор школы что‑то говорит ей, и она замолкает. Потому что все мы знаем, что в День Красного Письма случается и такое, и как раз поэтому его проводят в школе – чтобы предотвратить массовые убийства родственников и расстрелы лучших друзей. В школах, говорят нам, есть какая‑никакая система проверки на оружие и контроля деструктивного поведения, хотя на самом деле всё это работает из рук вон, и когда‑нибудь кто‑нибудь воспользуется этим как аргументом в пользу отмены Дня Красного Письма, но люди, получившие хорошие письма и письма, предостерегающие от худшей пьянки в жизни, будут против, и всё останется как есть, и все – мыслители, родители, политики – скажут, что это хорошо.
Кроме родителей Джей‑Джея, не ведавших, что у их ребёнка нет будущего. Когда он его потерял? В день, когда встретил Лизбет? В день, когда не поверил моим словам о том, насколько безумно она влюблена? Несколько мгновений назад, когда не лёг на пол?
Я никогда не узна ю.
Но я делаю нечто, чего в обычных обстоятельствах никогда бы не сделала. Я беру конверт Лизбет и открываю его.
Почерк корявый, нетвёрдый.
Прекрати. Джей‑Джей тебя не любит и никогда не полюбит. Просто уйди и сделай вид, что его нет. Проживи жизнь лучшую, чем я. Выбрось пистолет.
Выбрось пистолет.
Она сделала это и раньше, как я и думала.
Интересно – отличается ли это письмо от того? И если да, то в чём? Выбрось пистолет. Это новые слова, или они были и в прошлый раз? Или она и в прошлый раз не последовала совету?
Мой мозг кипит. Болит голова.