Ему удаётся. Но я не даю эмоциям отразиться на лице.
– Вероятность есть, – говорю я, – Но в течение тридцати двух лет я жила без письма. Тридцать два года без малейшего понятия о том, что готовит мне будущее. Как люди, жившие до путешествий во времени. До Дней Красного Письма.
Я завладеваю их вниманием.
– Я думаю, что нам повезло, – говорю я, и, поскольку ранее я заявила о себе как о части группы, мои слова не звучат снисходительно. Я произносила эту речь в течение двух десятилетий, и школьники прошлых лет говорили мне, что эта часть речи самая важная.
Взгляд Карлы встречается с моим: унылый, испуганный, но не утративший надежды. Эстебан по‑прежнему смотрит в пол. Глаза Джей‑Джея сузились, и я теперь чувствую его гнев, словно это моя вина, что он не получил письма.
– Повезло? – переспрашивает он таким же тоном, каким напоминал мне, что я всё ещё могу умереть.
– Повезло, – повторяю я. – Мы не привязаны к будущему.
Эстебан теперь смотрит на меня, его лоб пересекает складка.
– Сейчас в спортзале, – говорю я, – консультанты разбираются с учениками, получившими трудные письма двух типов. Первый тип – письма, которые требуют от вас не делать того или этого такого‑то числа такого‑то месяца такого‑то года, чтобы не испортить себе всю оставшуюся жизнь.
– Такие правда приходят? – хрипло спрашивает Эстебан.
– Каждый год, – говорю я.
– А второй тип? – голос Карлы дрожит. Она говорит так тихо, что мне приходится напрягать слух.
– Это те, которые говорят «ты способен на большее», но не объясняют – собственно, и не могут объяснить – что конкретно пошло наперекосяк. Мы ограничены описанием одного события, и если жизнь была испорчена в результате череды неправильных решений, мы не можем этого объяснить. Мы лишь надеемся, что наше раннее «я» – другими словами, вы – сделаете правильный выбор, если вас предупредить.
Джей‑Джей тоже хмурится.
– И что с того?
– Представьте себе, что вместо того, чтобы не получить письма вообще, вы получаете письмо, в котором говорится, что ничего из того, о чём вы мечтали, не сбылось. Такое письмо попросту говорит вам, что вы должны принять то будущее, что вас ждёт, поскольку его никак не изменить.
– Я бы не поверил, – говорит Джей‑Джей.
Я соглашаюсь. Он бы не поверил. Сперва. Но мерзкие холодные червячки сомнения поселились бы в душе и начали бы оказывать воздействие на всё, что он делает.
– Не поверил бы? – переспрашиваю я. – То есть ты такой человек, что стал бы врать себе самому, пытаясь разрушить всё, чего ты достиг в жизни? Пытаясь уничтожить в тебе любые следы надежды?
Он краснеет ещё гуще. Конечно же, он не такой. Он обманывает себя – мы все это делаем – но представляя себя лучшим, чем на самом деле, преуменьшая недостатки. Когда Лизбет начала за ним таскаться, я привела его к себе в кабинет и попросила не обращать на неё внимания.
«Это её провоцирует» – сказала я.
«Не думаю, – ответил он. – Она знает, что мне на неё начхать.»
Он знает, что ему на неё начхать. Бедная же Лизбет об этом и не подозревает.
Я вижу, как она ждёт в коридоре перед дверями моего кабинета. Ей нужен он, она хочет знать, что написано в его письме. В одной руке она держит красный конверт, другая спрятана в кармане её мешковатой юбки. Сегодня она выглядит симпатичнее, чем обычно – должно быть, принарядилась ради этого дня или ради неизбежной вечеринки.
Каждый год какие‑нибудь идиоты устраивают вечеринку в честь Дня Красного Письма, несмотря на то, что школа – и вся культурная традиция – рекомендует этого не делать. Каждый год дети, получившие хорошие письма, идут на вечеринку. Остальные либо придумывают причины, чтобы не ходить, либо приходят ненадолго и лгут о своём письме.
Лизбет, вероятно, хочет узнать, пойдёт ли Джей‑Джей.
Интересно, что он ей скажет.
– Возможно, вы не станете посылать письмо, если правда окажется слишком болезненной, – говорит Эстебан.
Так, начинается: сомнения, страхи.
– Или, – говорю я, – если ваши успехи превысили все ожидания. Зачем вам знать об этом? Ведь тогда, что бы вы ни делали, вы бы колебались – не сведёт ли следующий шаг с дороги к ожидающему вас успеху?