Страницы моей жизни. Воспоминания подруги императрицы Александры Федоровны: читать начало книги онлайн

Выдержав экзамен, императрица и дети наряду с другими сестрами, окончившими курс, получили красные кресты и аттестаты на звание сестер милосердия военного времени. По этому случаю был молебен в церкви общины, после которого императрица и великие княжны подошли во главе сестер получить из рук начальницы красный крест и аттестат. Императрица была очень довольна; возвращаясь обратно в моторе, она радовалась и весело разговаривала.

Началось страшно трудное и утомительное время. С раннего утра до поздней ночи не прекращалась лихорадочная деятельность. Вставали рано, ложились иногда в 2 часа ночи. В 9 часов утра императрица каждый день заезжала в церковь Знаменья, к чудотворному образу, и уже оттуда мы ехали на работу в лазарет. Наскоро позавтракав, весь день императрица посвящала осмотру других госпиталей.

Когда прибывали санитарные поезда, императрица и великие княжны делали перевязки, ни на минуту не присаживаясь, с 9 часов иногда до 3 часов дня. Во время тяжелых операций раненые умоляли государыню быть около. Вижу ее, как она утешает и ободряет их, кладет руку на голову и подчас молится с ними. Императрицу боготворили, ожидали ее прихода, стараясь дотронуться до ее серого санитарного платья; умирающие просили ее посидеть возле кровати, поддержать им руку или голову, и она, невзирая на усталость, успокаивала их целыми часами.

Кроме деятельности по лазаретам, государыня начала объезжать некоторые города России с целью посещения местных лазаретов. В костюме сестры со старшими великими княжнами, небольшой свитой и со мной государыня посетила Лугу, Псков, где работала великая княжна Мария Павловна младшая, Вильно, Ковно[30] и Гродно. Здесь мы встретились с государем (тут произошел трогательный случай с умирающим офицером, который желал увидеть государя и умер в его присутствии, после того как государь, поцеловав его, надел на него Георгиевский крест). Засим проследовали в Двинск[31].

Трудно описать любовь и радость, с которой везде встречали государыню. Вспоминаю множество подробностей, но трудно все описать. Вижу ее в Ковенской крепости, проходящей по госпиталю и приветствуемой ранеными, – словно ангела они окружали ее, забывая свои страдания. После этого утомительного дня, по пути из Ковно, проезжали мы мимо санитарного поезда одной из земских организаций. Императрица приказала остановить императорский поезд и неожиданно для всех вошла в один из вагонов и обошла весь поезд. Кто-то из персонала узнал ее величество. Весть, что государыня в поезде, быстро облетела все вагоны, и радости не было предела. Таким же образом государыня неожиданно посетила госпиталь в имении графа Тышкевича, оборудованный его семейством. Всюду, где государыня появлялась одна в своем сестринском платье, ее особенно восторженно приветствовали; ничего не было официального в этих встречах: народ толпился вокруг нее, и никто не сдерживал его восторга.

Вскоре государыня со старшими великими княжнами, генералом Ресиным, командиром сводного полка, фрейлиной и со мной отправилась в Москву. Здесь впервые мы почувствовали возрастающие интриги против государыни. На вокзале встретили государыню великая княжна Елизавета Феодоровна со своим другом, Гордеевой, начальницей Марфо-Мариинской общины[32]. Генерал Джунковский[33] почему-то распорядился, чтобы приезд государыни в Москву был «инкогнито», так что никто об ее приезде не знал. Проехали мы в Кремль по пустым улицам и пробыли в Москве 3–4 дня. По указанию и в сопровождении великой княгини государыня объезжала лазареты, эвакуационные пункты и вокзалы, куда приходили поезда с фронта с ранеными.

Фрейлина баронесса Буксгевден и я жили очень далеко от покоев ее величества; было целое путешествие, чтобы добраться до ее половины. Князь Одоевский, начальник Кремлевского дворца, устроил телефон между нашими комнатами, и императрица звонила ко мне, когда была свободна. Гофмаршальские обеды происходили в старинных покоях, недалеко от Грановитой палаты. Помню неприятный разговор между генералом Ресиным и генералом Джунковским, когда первый упрекал Джунковского по поводу холодного приема, оказанного государыне, и наговорил ему кучу неприятных слов, упрекая его, между прочим, в том, что он намеренно скрыл ее приезд. Но тогда еще нельзя было предвидеть, как разрастутся интриги против нее.

Великая княгиня, бывшая нашим другом в детстве, холодно отнеслась ко мне, отказываясь выслушать доводы государыни о нелепых слухах, касающихся Распутина, и я убеждалась, что враги государыни стараются уронить ее престиж, очернив меня, беззащитную, что было им весьма легко сделать. С горестью я замечала возрастающие недоразумения между сестрами, понимая, что разные лица, вроде Тютчевой и компании, были тому причиной.

Фрейлина Тютчева поступила к великим княжнам по рекомендации великой княгини Елизаветы Феодоровны; принадлежала она к старинной дворянской семье в Москве. Поступив к великим княжнам, она сразу стала «спасать Россию». Она была недурной человек, но весьма ограниченная. Двоюродным братом ее был известный епископ Владимир Путята (который сейчас в такой дружбе с большевиками и повел кампанию против патриарха Тихона). Этот епископ и иже с ним имели огромное влияние на Тютчеву. Приехав как-то раз в Москву, я была огорошена рассказами моих родственников, князей Голицыных, о царской семье, вроде того, «что Распутин бывает чуть ли не ежедневно во дворце», «купает» великих княжон и т. д., говоря, что слышали это от самой Тютчевой. Их величества смеялись над этими баснями, но позже государю кто-то из министров сказал, что надо бы обратить внимание на слухи, идущие из двора. Тогда государь вызвал Тютчеву к себе в кабинет и потребовал прекращения подобных рассказов. Тютчева уверяла, что ни в чем не виновата. Если впоследствии их величества и видели чаще Распутина, то в 1911 году он не играл никакой роли в их жизни. Но обо всем этом потом, сейчас же говорю о Тютчевой, чтобы объяснить, почему именно в Москве начался антагонизм и интриги против государыни.

Тютчева после предупреждения государя не унималась; она сумела создать и в придворных кругах бесчисленные интриги – бегала жаловаться семье ее величества на нее же. Она повлияла на фрейлину княжну Оболенскую, которая ушла от государыни несмотря на то, что служила много лет и была ей предана. И в детской она перессорила нянь, так что ее величество, которая жила детьми, избегала ходить наверх, чтобы не встречаться с надутыми лицами. Когда же великие княжны стали жаловаться, что она восстанавливает их против матери, ее величество решила с ней расстаться. В глазах московского общества Тютчева прослыла «жертвой Распутина»; на самом же деле все нелепые выдумки шли от нее, и она сама была главной виновницей чудовищных сплетен, [наговариваемых] на чистую семью их величеств.

Мы были рады уехать из Москвы. Проехали Орел, Курск и Харьков; везде восторженные встречи и необозримое море народа. Вспоминаю, как в Туле с иконой в руках, которую поднесли государыне при выходе из церкви, меня понесла толпа, и я полетела головой вниз по обледенелым ступеням… Здесь же, за неимением другого экипажа, государыня ездила в старинной архиерейской карете, украшенной ветками и цветами. Вспоминаю, как в Харькове толпа студентов, неся портрет государыни, окружила ее мотор с пением гимна и буквально забросала ее цветами.

Проезжая Белгород, императрица приказала остановить императорский поезд, выразив желание поклониться мощам святого Иоасафа. Было уже совсем темно; достали извозчиков, которые были счастливы, узнав, кого они везут. Монахи выбежали с огнями встречать свою государыню; отслужив молебен, мы уехали. На станции собралась уже толпа простого народа провожать государыню. Какая была разница между этими встречами и официальными приемами! Удивлялась я также губернаторам, которые заботились только о том, чтобы императрица посещала учреждения, устроенные их женами; может быть, это естественно, но хотелось бы, чтобы в эти минуты личные интересы уходили на задний план.

6 декабря, в день именин государя, мы встретились с ним в Воронеже; затем их величества вместе посетили Тамбов и Рязань. В Тамбове их величества проведали Александру Николаевну Нарышкину, которая была их другом; она была убита большевиками, несмотря на все то, что сделала для народа.

Путешествие их величеств закончилось Москвой. Их величества радовались встрече с младшими детьми. Первым мы увидели Алексея Николаевича, который стоял, вытянувшись во фронт, и великих княжон Марию и Анастасию Николаевн, которые кинулись обнимать их величества.

В Москве были смотры; посещали опять лазареты, ездили и в земскую организацию осматривать летучие питательные пункты. Встречал князь Г.Е. Львов (впоследствии предавший государя[34]); он с почтением тогда относился особенно к Алексею Николаевичу, прося его и государя расписаться в книге посетителей. Вечером иногда пили чай у их величеств в огромной голубой уборной государыни – с чудным видом на Замоскворечье. До отъезда ее величество посетила старушку-графиню Апраксину, сестру своей гофмейстерины княгини Голицыной; вместе с государем были у 80-летнего старца митрополита Макария. Вернувшись в Царское Село, к Рождеству устроили многочисленные елки в лазаретах.

Должна упомянуть еще об одном инциденте. Как-то раз государь упомянул, что его просят принять сестру милосердия, вернувшуюся из германского плена: она привезла на себе знамя полка, которое спасла на поле битвы. В тот же день вечером ко мне ворвались две сестры из той же общины, из которой была эта сестра. Со слезами они рассказывали мне, что ехали с ней вместе из плена, что в Германии ей оказывали большой почет немецкие офицеры; в то время как они голодали, ее угощали обедами и вином; что через границу ее перевезли в моторе, в то время как они должны были идти пешком; что в поезде за 6 суток она ни разу перед ними не раздевалась, и что они приехали ко мне от сестер общины, умоляя обратить на нее внимание. Они так искренно говорили, что я не знала сперва, что делать, и сочла обязанностью поехать и обо всем рассказать дворцовому коменданту. На следующий день, во время прогулки, я рассказала все государю, который сперва казался недовольным. Вечером меня вызвал дворцовый комендант и рассказал, что он с помощником ездил допрашивать сестру; во время разговора она передала коменданту револьвер, сказав, что отдает его, чтобы ее в чем-либо не заподозрили, и что револьвер этот был с ней на войне. Комендант потребовал ее сумочку, которую она не выпускала из рук. Открыв ее, они нашли в ней еще два револьвера. Обо всем этом было доложено государю, который отказал сестре в приеме.

IX

Вскоре после событий, рассказанных мною, произошла железнодорожная катастрофа 2 января 1915 года. Я ушла от государыни в 5 часов и с поездом поехала в город. Села в первый вагон от паровоза, первого класса; против меня сидела сестра кирасирского офицера, г-жа Шиф. В вагоне было много народа. Не доезжая 6 верст до Петрограда вдруг я услышала страшный грохот и почувствовала, что проваливаюсь куда-то головой вниз и ударяюсь об землю; ноги же запутались, вероятно, в трубы от отопления, и я почувствовала, как они переломились. Я на минуту потеряла сознание. Когда пришла в себя, вокруг были тишина и мрак. Затем послышались крики и стоны придавленных под обломками вагонов раненых и умирающих. Я сама не могла ни пошевельнуться, ни кричать; на голове у меня лежал огромный железный осколок, и из горла текла кровь. Я молилась, чтобы скорее умереть, так как невыносимо страдала.

Через некоторое время, которое казалось мне вечностью, кто-то приподнял обломок, придавивший мне голову, и спросил: «Кто здесь лежит?» Я ответила. Вслед за этим раздались возгласы; оказалось, что нашел меня казак из конвоя Лихачев. С помощью солдата железнодорожного полка он начал осторожно освобождать мои ноги; освобожденные ноги упали на землю – как чужие. Боль была нестерпима. Я начала кричать. Больше всего я страдала от повреждения спины. Перевязав меня под руки веревкой, они начали меня тащить из вагона, уговаривая быть терпеливой. Помню, я кричала вне себя от неописуемых физических страданий. Лихачев и солдат выломали дверь в вагоне, переложили меня на нее и отнесли в маленькую деревянную сторожку неподалеку от места крушения. Комнатка была уже полна ранеными и умирающими. Меня положили в уголок, и я попросила Лихачева позвонить по телефону родителям и государыне.

Четыре часа я лежала на полу без всякой помощи. Прибывший врач, подойдя ко мне, сказал: «Она умирает, ее не стоит трогать!» Солдат железнодорожного полка, сидя на полу, положил мои сломанные ноги к себе на колени, покрыл меня своей шинелью (было 20 градусов мороза), шуба моя была порвана в куски. Он же вытирал мне лицо и рот, так как я не могла поднять рук, и меня рвало кровью. Часа через два появилась вдруг княжна Гедройц в сопровождении княгини Орловой. Я обрадовалась приходу Гедройц, думая, что она сразу мне поможет. Они подошли ко мне; княгиня Орлова смотрела на меня в лорнетку, Гедройц пощупала переломленную кость под глазом и, обернувшись к княгине Орловой, произнесла: «Она умирает» – и вышла. Оставшись совершенно одна, так как остальных раненых уносили, я только молилась, чтобы Бог дал мне терпение. Только около 10 часов вечера по настоянию генерала Ресина, который приехал из Царского Села, меня перенесли в вагон-теплушку какие-то добрые студенты-санитары. Я видела в дверях генерала Джунковского, и, когда меня положили на пол в вагоне, пришли дорогие родители, которых вызвали на место крушения. Папа плакал. Вновь появилась княжна Гедройц; она вливала мне по капле коньяку в рот, разжимая зубы ложкой, и кричала в ухо: «Вы должны жить!» Но я теряла силы, страдала от каждого толчка вагона, начались глубокие обмороки.

Помню, как меня пронесли через толпу народа в Царском Селе, и я увидела императрицу и всех великих княжон в слезах. Меня перенесли в санитарный автомобиль, и императрица сейчас же вскочила в него; присев на пол, она держала мою голову на коленях и ободряла меня; я же шептала ей, что умираю. По приезде в лазарет Гедройц впрыснула мне камфару и велела всем выйти. Меня подняли на кровать; я потеряла сознание. Когда пришла в себя, государыня наклонялась надо мной, спрашивая, хочу ли я видеть государя. Он пришел. Меня окружили их величества и великие княжны. Я просила причаститься, пришел священник и причастил меня святых тайн. После этого я слышала, как Гедройц шепнула, чтобы шли со мной прощаться, так как я не доживу до утра.

Я же не страдала и впала в какое-то блаженное состояние. Помню, как старалась успокоить моего отца, как государь держал меня за руку и, обернувшись, сказал, что у меня есть сила в руке… Помню, как вошел Распутин и, войдя, сказал другим: «Жить она будет, но останется калекой». Замечательно, что меня не обмыли, не перевязали в эту ночь. Меня постоянно рвало кровью; мама давала мне маленькие кусочки льда – и я осталась жить.

Последние шесть недель я день и ночь мучилась нечеловеческими страданиями. В 9 часов утра на следующее утро мне дали хлороформу и в присутствии государыни сделали перевязку; от тяжких страданий я проснулась, когда меня поднимали на стол, и снова меня усыпили. С первого дня у меня образовалось два огромных пролежня на спине. Мучилась я особенно от раздавленной правой ноги, где сделался флебит, и от болей в голове – менингита; левая, сломанная в двух местах, нога не болела.

Затем сделалось травматическое воспаление обоих легких. Гедройц и доктор Боткин попеременно ночевали в лазарете, но первую не смели будить, так как тогда кричала на меня же, умирающую. Сестры были молодые и неумелые, так что ухаживать за мною приходилось студентам-врачам. После десяти дней мучений мать выписала фельдшерицу Карасеву, которая принимала всех детей у моей сестры, и если я осталась жива, то благодаря заботливости и чудному уходу Карасевой. Гедройц ее ненавидела. Она же не допустила профессора Федорова меня лечить, сделав сцену государыне.

Государыня, дети и родители ежедневно посещали меня. Государь первое время тоже приезжал ежедневно; посещения эти породили много зависти: так завидовали мне и в те минуты, когда я лежала умирающая!.. Государь, чтобы успокоить добрых людей, стал сначала обходить госпиталь, посещая раненых, и только потом спускался ко мне. Многие друзья посещали меня. Приехала сестра из Львова, куда ездила к мужу, и брата отпустили на несколько дней с фронта. Приходил и Распутин. Помню, что в раздражении спрашивала его, почему он не молится о том, чтобы я меньше страдала.

Императрица привозила мне ежедневно завтрак, который я отдавала моему отцу, так как сама есть не могла. Она и дети часто напевали мне вполголоса, и тогда я забывалась на несколько минут, а то плакала и нервничала от всего.

После двух месяцев мои родители и Карасева настояли, чтобы меня перевезли домой. Там, по просьбе друзей, меня осмотрел профессор Гагенторн. Он так и развел руками, заявив, что я совсем потеряю ногу, если на другой же день мне не положат гипсовую повязку на бедро. Два месяца нога моя была только на вытяжении, и лишь одна голень в гипсовой повязке; сломанное же бедро лежало на подушках. Гагенторн вызвал профессора Федорова. Последний, чтобы быть приятным княжне Гедройц и косвенно государыне, которая верила ей, не желал вмешиваться в неправильное лечение. Гагенторн не побоялся высказать свое мнение и очень упрекал Федорова. Оба профессора, в присутствии ее величества, в моей маленькой столовой на столе положили мне гипсовую повязку. Я очень страдала, так как хлороформа мне не дали. Государыня была обижена за Гедройц и первое время сердилась, но после дело обошлось. Гедройц перестала бывать у меня, о чем я не жалела.

Каждый день в продолжение почти 4 месяцев государыня Мария Феодоровна справлялась о моем здоровье по телефону. Многие добрые друзья навещали меня. Ее величество приезжала по вечерам. Государь был почти все время в отсутствии. Когда возвращался, был у меня с императрицей несколько раз очень расстроенный тем, что дела наши на фронте были очень плохи. Помню, как тронута я была, когда на Страстной неделе их величества заехали проститься со мной до исповеди. Доктора пригласили сильного санитара по фамилии Жук, который стал учить меня ходить на костылях. Он же меня вывозил летом в кресле во дворец и в церковь, после шести месяцев, что я пролежала на спине.

Летом 1915 года государь становился все более и более недовольным действиями на фронте великого князя Николая Николаевича. Государь жаловался, что русскую армию гонят вперед, не закрепляя позиций и не имея достаточно боевых патронов. Как бы подтверждая слова государя, началось поражение за поражением; одна крепость падала за другой, отдали Ковно, Новогеоргиевск, наконец, Варшаву. Я помню вечер, когда императрица и я сидели на балконе в Царском Селе. Пришел государь с известием о падении Варшавы; на нем, как говорится, лица не было; он почти потерял свое всегдашнее самообладание. «Так не может продолжаться, – воскликнул он, ударив кулаком по столу, – я не могу все сидеть здесь и наблюдать за тем, как разгромят армию; я вижу ошибки – и должен молчать! Сегодня говорил мне Кривошеин, – продолжал государь, – указывая на невозможность подобного положения».

Государь рассказывал, что великий князь Николай Николаевич постоянно, без ведома государя, вызывал министров в Ставку, давая им те или иные приказания, что создавало двоевластие в России. После падения Варшавы государь решил бесповоротно, без всякого давления со стороны Распутина или государыни, встать самому во главе армии; это было единственно его личным, непоколебимым желанием и убеждением, что только при этом условии враг будет побежден. «Если бы вы знали, как мне тяжело не принимать деятельного участия в помощи моей любимой армии», – говорил неоднократно государь.

[30] Каунас, Литва.

[31] Даугавпилс, Латвия.

[32] В.С. Гордеева была казначеем и помощницей настоятельницы Марфо-Мариинской обители. Настоятельницей она стала только после ареста и гибели матушки Елизаветы в 1918 г.

[33] В.Ф. Джунковский в 1914 г. был командиром Отдельного корпуса жандармов.

[34] Князь Г.Е. Львов после свержения императора Николая II стал первым председателем Временного правительства.