Страницы моей жизни. Воспоминания подруги императрицы Александры Федоровны: читать начало книги онлайн

В 1912 году приехали в Вербную субботу, цвели все фруктовые деревья, и на всенощной вместо вербы мы стояли с ветками цветущего миндаля. Два раза в день были службы в дворцовой церкви. В Великий четверг их величества и мы все причащались. Ее величество, как всегда, в белом платье и белой наколке. Трогательная картина была, когда, приложившись к святой иконе, она кланялась на три стороны присутствующим. Маленький Алексей Николаевич бережно помогал матери встать с колен после земных поклонов у святых икон. В Святую ночь, когда шли крестным ходом вокруг дворика, стало вдруг холодно и ветер задувал свечи. В светлое Христово Воскресенье в продолжение двух часов их величества христосовались: государь – с нижними чинами охраны, полиции, конвоя, командой яхты «Штандарт» и т. д. Императрица – с детьми местных школ. Мы стояли за стеклянными дверями столовой, наблюдая, как подходившие получали из рук их величеств фарфоровые яйца с вензелями. Государь и государыня чувствовали себя после этой церемонии утомленными.

Жизнь в Ливадии была сплошным праздником. Этой весной гостили брат государыни принц Эрнест с супругой и детьми; приезжала великая княгиня Елизавета Феодоровна в своем красивом костюме Марфо-Мариинской общины[16]. Для нее служили литургию в дворцовой церкви в Ореанде. Гостил великий князь Дмитрий Павлович. Приехал старый князь Голицын, подаривший государю часть своего имения «Новый Свет», куда мы ездили на яхте «Штандарт».

Ездили мы и в Гагры по приглашению принца Ольденбургского. В этот день был свежий ветер и у кавказского берега сильно качало. К нашему общему разочарованию, императрица решила не съезжать на берег, так как плохо себя чувствовала; укачало и великую княжну Татьяну Николаевну. Встреча государя была своеобразная и красивая. Государь посетил народный праздник, устроенный в честь его приезда; на кострах жарили волов на вертелах, хорошенькие княжны танцевали в национальных костюмах, но, к сожалению, накрапывал дождик. Государь был в прекрасном настроении духа и после часто вспоминал Гагры.

Описывая жизнь в Крыму, я должна сказать, какое горячее участие принимала государыня в судьбе туберкулезных, приезжавших лечиться в Крым. Санатории в Крыму были старого типа. Осмотрев их все в Ялте, государыня решила сейчас же построить на свои личные средства в их имениях санатории со всеми усовершенствованиями, что и было сделано. Часами я разъезжала по приказанию государыни по больницам, расспрашивая больных от имени государыни обо всех их нуждах. Сколько я возила денег от ее величества на уплату лечения неимущим! Если я находила какой-нибудь вопиющий случай одиноко умирающего больного, императрица сейчас же заказывала автомобиль и отправлялась со мной лично, привозя деньги, цветы, фрукты, а главное – обаяние, которое она всегда умела внушить в таких случаях, внося с собой в комнату умирающего столько ласки и бодрости. Сколько я видела слез благодарности! Но никто об этом не знал – государыня запрещала мне говорить об этом.

Императрица организовала четыре больших базара в пользу туберкулезных в 1911, 1912, 1913 и 1914 годах; они принесли массу денег. Она сама работала, рисовала и вышивала для базара и, несмотря на свое некрепкое здоровье, весь день стояла у киоска, окруженная огромной толпой народа. Полиции было приказано пропускать всех, и люди давили друг друга, чтобы получить что-нибудь из рук государыни или дотронуться до ее платья; она не уставала продавать вещи, которые буквально вырывали из ее рук. Маленький Алексей Николаевич стоял возле нее на прилавке, протягивая ручки с вещами восторженной толпе.

В день «белого цветка»[17] императрица отправлялась в Ялту в шарабанчике с корзинами белых цветков; дети сопровождали ее пешком. Восторгу населения не было предела. Народ, в то время не тронутый революционной пропагандой, обожал их величества, и это никогда нельзя забыть.

V

Кроме пребывания их величеств в Ливадии, которые я описала, государь и государыня обыкновенно каждый год, как я уже говорила, уходили на яхте «Штандарт»» в шхеры, а также посещали родственников, проживающих за границей. В 1910 году их величества направились в Балтийский порт[18]. Стоянка неважная, рейд со стороны моря открытый, так что малейший ветер разводит сильное волнение. Оттуда пошли в Ригу. За исключением государя нас всех почти укачало. Прием в Риге был замечательный. Их величества говорили, что они долго будут помнить эти дни. Затем ушли в Финляндские шхеры. Сюда прибыли король и королева Шведские – визит был официальный. Императрица радовалась встрече с королевой, которую она очень любила. У нас на яхте был обед, а на шведском корабле – завтрак. Во время завтрака я сидела возле шведского адмирала; последний в этот день был удручен несчастным случаем на их корабле: один из матросов был нечаянно убит во время салюта.

Осенью их величества уехали в Наугейм, надеясь, что пребывание там восстановит здоровье государыни. В день их отъезда из Петергофа погода стояла холодная и дождливая. Их величества отъезжали из России в удрученном настроении, озабоченные к тому же серьезным состоянием здоровья императрицы. Государь говорил: «Я готов сесть в тюрьму, лишь бы ее величество была здорова!» И слуги все разделяли беспокойство о ее здоровье; они стояли на лестнице, и их величества, проходя, с ними прощались: все целовали государя в плечо, а государыне руку.

Я почти ежедневно получала письма из Фридберга, где жили их величества. Императрица писала мне каждый день, писали и дети, и государь, описывая их жизнь и поездки. В одном из писем государыня просила меня приехать в Хомбург, где лечился мой отец, чтобы быть от нее невдалеке. Приехав, я позвонила по телефону в Фридберг, и на другой день императрица прислала за мной мотор. Я нашла императрицу похудевшей и утомленной лечением. Пришел государь в штатском платье; с непривычки было как-то странно его так видеть, хотя в то же время очень забавляло. Императрица ездила с дочерьми в Наугейм, любовалась магазинами и иногда заходила в них что-нибудь купить.

Раз как-то приехал в Хомбург государь с двумя старшими великими княжнами; дали знать, чтобы я их встретила. Мы более часу гуляли по городу. Государь не без удовольствия рассматривал выставленные в окнах магазинов вещи. Вскоре, однако, нас обнаружила полиция; откуда-то взялся фотограф, и снятая с нас фотография появилась затем на страницах журнала Die Woche.

После случая с фотографом государь поспешил уехать; идя переулком по направлению к парку, мы столкнулись с почтовым экипажем, из которого неожиданно свалился на мостовую ящик. Государь сейчас же сошел с панели, поднял с дороги тяжелый ящик и подал почтовому служащему; тот едва его поблагодарил. На мое замечание, зачем он беспокоится, государь ответил: «Чем выше человек, тем скорее он должен помогать всем и никогда в обращении не напоминать своего положения; такими должны быть и мои дети!»

Немного времени спустя я вернулась с отцом в Россию, к сестре, у которой родился первый ребенок – Татьяна. Великая княжна Татьяна Николаевна была крестной матерью. Императрица писала мне, прося вернуться, и я опять уехала за границу. Во Фридберге их величества вышли ко мне навстречу очень веселые, говоря, что у них для меня есть сюрприз. «Отгадайте!» – сказал государь и затем добавил, что великий герцог приглашает меня в гости к себе в замок Фридберг. Здесь встретила меня гофмейстерина, госпожа Граней, и фрейлина принцессы Баттенбергской мисс Кар – веселая и умная девушка; мне отвели комнату рядом с ней. В этот вечер за обедом я сидела между государем и великим герцогом; против меня сидел принц Генрих Прусский, бывший в этот день в дурном расположении духа; тут же были – жена его, принцесса Ирэна, принцесса Виктория Баттенбергская и ее красивые дочери, принцесса Алиса Греческая, совсем глухая, с мужем, принцесса Луиза и два сына принца Генриха. Императрица обедала у себя, так как чувствовала себя утомленной после своего лечения. Великий герцог был очень талантливый музыкант, художник, человек либерального образа мыслей и очень популярный в герцогстве. Жена его, принцесса Элеонора, – особа очень любезная, но молчаливая. Принц Генрих отличался очень вспыльчивым характером, на вид же был красивый высокий мужчина. За вторым обедом я сидела возле него, и он рассказал мне о неприятностях, которые ему приходилось испытывать от брата, императора Вильгельма, в вопросах, касавшихся флота, где служил принц Генрих. Жена его, принцесса Ирэна, видимо, была очень добрая, скромная женщина.

Замок Фридберг, старинное здание, выстроен на горе, с видом на долину и на маленький городок Наугейм. Особенных увеселений, кроме экскурсий в моторе, не было. Императрицу я не часто видела, но иногда вечером, после того как все расходились, их величества приглашали меня к себе; как-то раз государь угощал нас русским чаем; старик Рацих, его камердинер, приготовлял ему стакан чая до сна. Государь шутя заметил, что обеды здесь очень легкие. Вообще же государь очень умеренно кушал у себя дома и никогда не повторял блюд.

В ноябре их величества вернулись в Царское Село. Императрице лечение принесло пользу, и она чувствовала себя недурно; их величества были очень рады снова оказаться у себя дома. Несмотря на свой холодный домик, я тоже была рада вернуться в Царское Село.

Большую часть дня императрица проводила у себя в кабинете, с бледно-лиловой мебелью и такого же цвета стенами (любимый цвет государыни). Оставшись вдвоем с государыней, я часто сидела на полу на ковре возле ее кушетки, читая или работая. Комната эта была полна цветов, кустов цветущей сирени или розанов, и в вазочках стояли цветы. Над кушеткой висела огромная картина «Сон Пресвятой Богородицы», освещенная по вечерам электрической лампой. Пресвятая Дева изображена на ней спящей, прислонившись к мраморной колонне; лилии и ангелы стерегут ее. Подолгу я смотрела на этот прекрасный облик Богоматери, слушая чтение, рассказы или разделяя заботы и переживания наболевшей души моей государыни и друга. Тишину этой комнаты нарушали звуки рояля сверху, где великие княжны поочередно разучивали одну и ту же пьесу, или же когда пробегали по коридору и дрожала хрустальная люстра. Иной раз распахнется дверь, и войдет с прогулки государь. Я слышу его шаги, редкие и решительные. Лицо государыни, часто озабоченное, сразу прояснялось. Государь входил ясный, ласковый, с сияющими глазами. Зимой, стоя с палочкой и рукавицами, несколько минут разговаривал и, уходя, ее целовал. Около кушетки государыни на низком столе стояли семейные фотографии, лежали письма и телеграммы, которые она складывала и так иногда и забывала, хотя близким отвечала сейчас же. Обыкновенно раз в месяц горничная Маделен испрашивала позволение убрать корреспонденцию. Тогда императрица принималась разбирать свои письма и часто находила какое-нибудь письмо или телеграмму очень нужную.

У государя были комнаты с другой стороны большого коридора: приемная, кабинет, уборная с бассейном, в котором он мог плавать, и биллиардная. В приемной были разложены разные книги. Кабинет государя был довольно темный. Государь был очень аккуратен и педантичен. Каждая вещица на его письменном столе имела свое место, и не дай бог что-нибудь сдвинуть. «Чтобы в темноте можно было бы найти», – говорил государь. На письменном столе стоял календарь; на нем он помечал лица, которым был назначен прием. Около уборной находилось помещение его камердинера и гардероб. В биллиардной, на маленькой галерее, сохранялись альбомы фотографий всего царствования. Их величества лично клеили свои альбомы, употребляя особый белый клей, выписанный из Англии. Государь любил, чтобы в альбоме не было бы ни одного пятнышка клея, и, помогая ему, надо было быть очень осторожным. Государыня и великие княжны имели свои фотографические аппараты. Фотограф Ган везде сопутствовал их величествам, проявляя и печатая их снимки. У императрицы были большие зеленые альбомы с собственной золотой монограммой в углу; лежали они все в ее кабинете.

Императрица писала чрезвычайно быстро, лежа на кушетке; она в полчаса могла ответить на несколько писем. Государь же писал очень медленно. Помню случай, как раз в Крыму, он ушел в 2 часа писать письмо матери и, вернувшись в 5 часов к чаю, сказал, что не окончил еще письма. Случилось это после его поездки в имение Фальцфейна Аскания-Нова, и он в письме подробно описывал свои впечатления.

Жизнь при дворе в те годы была очень тихая. Императрица утром занималась, не вставая с кровати, по предписанию врача. В час был завтрак. Кроме царской семьи к нему приглашался дежурный флигель-адъютант и иногда какой-нибудь гость. После завтрака государь принимал [визитеров], а потом всегда до чая гулял. Я приходила к ее величеству в 2 с половиной часа. Если погода стояла хорошая, мы катались, а то занимались чтением и работали. Чай подавали ровно в 5 часов. В кабинет ее величества вносился круглый стол, и я как сейчас вижу перед прибором государя тарелку с горячим калачом и длинной витой булкой, покрытыми салфеткой, тарелку с маслом и серебряный подстаканник. Перед ее величеством ставили серебряную спиртовую машинку, серебряный чайник и несколько тарелочек с печеньем. В первую и последнюю неделю Великого поста масла не подавалось, а стояла тарелка с баранками и сайкой и две вазочки очищенных орехов.

Садясь за чайный стол, государь брал кусочек калача с маслом и медленно выпивал стакан чая с молоком (сливок государь никогда не пил). Затем, закурив папиросу, читал агентские телеграммы и газеты, а императрица работала. Пока дети были маленькие, они в белых платьицах и цветных кушаках играли на ковре с игрушками, которые сохранялись в высокой корзине в кабинете государыни; позже они приходили с работами. Императрица не позволяла им сидеть сложа руки. Часто государыня говорила: «У всех бывает вкуснее чай, чем у нас, и более разнообразия». При высочайшем дворе, если что заводилось, то так и оставалось с Екатерины Великой до нашего времени. Залы с натертым паркетом и золотой мебелью душились теми же духами, лакеи и скороходы, одетые в шитые золотом кафтаны и головные уборы с перьями, переносили воображение в прежние века, как и арапы в белых чалмах и красных рейтузах. С 6 до 8 часов государь принимал министров и приходил в 8 часов к семейному обеду. Гости бывали редко. В 9 часов, в открытом платье и бриллиантах, которые государыня всегда надевала к обеду, она поднималась наверх помолиться с наследником. Государь занимался до И часов. Иногда приходил к чаю в 12 часов ночи. После чая государь уходил писать свой дневник. Ложились их величества поздно.

Жизнь их величеств была безоблачным счастьем взаимной безграничной любви. За 12 лет я никогда не слыхала ни одного громкого слова между ними, ни разу не видала их даже сколько-нибудь раздраженными друг против друга. Государь называл ее величество Sunny (Солнышко). Приходя в ее комнату, он отдыхал, и боже сохрани [вести] какие-нибудь разговоры о политике или о делах. Заботу о воспитании детей и мелкие домашние дрязги императрица несла одна. «Ведь государь должен заботиться о целом государстве», – говорила она мне. Заботы о здоровье Алексея Николаевича они несли вместе. Дети буквально боготворили родителей. Слава богу, никто из них никогда не ревновал меня к матери. Одно время великая княжна Мария Николаевна, которая особенно была привязана к отцу, обижалась, когда он брал меня на прогулки как самую выносливую. Одно из самых светлых воспоминаний – это уютные вечера, когда государь бывал менее занят и приходил читать вслух Толстого, Тургенева, Чехова и т. д. Любимым его автором был Гоголь. Государь читал необычайно хорошо, внятно, не торопясь, и это очень любил. Последние годы его забавляли рассказы Аверченко и Тэффи, отвлекая на несколько минут его воображение от злободневных забот.

Сколько писалось и говорилось о характере их величеств, но правды еще никто не сказал. Государь и государыня были, во-первых, люди, а людям свойственны ошибки, и в характере каждого человека есть хорошие и дурные стороны.

У государыни был вспыльчивый характер, но гнев ее так же быстро и проходил. Ненавидя ложь, она не выносила, когда даже горничная ей что-нибудь наврет; тогда она накричит, а потом высказывает сожаление: «Опять не могла удержаться!» Государя рассердить было труднее, но когда он сердился, то как бы переставал замечать человека, и гнев его проходил гораздо медленнее. От природы он был добрейший человек. «l’Empereur est essentiellement bon»[19], – говорил мой отец. В нем не было ни честолюбия, ни тщеславия, а проявлялась огромная нравственная выдержка, которая могла казаться людям, не знающим его, равнодушием. С другой стороны, он был настолько скрытен, что многие считали его неискренним. Государь обладал тонким умом, не без хитрости, но в то же время он доверял всем. Неудивительно, что к нему подходили люди, мало достойные его доверия. Как мало пользовался он властью, и как легко было бы в самом начале остановить клевету на государыню! Государь же говорил: «Никто из благородных людей не может верить или обращать внимание на подобную пошлость», – не сознавая, что так мало было благородных людей.

Государыня любила посещать больных – она была врожденной сестрой милосердия; она вносила с собой к больным бодрость и нравственную поддержку. Раненые солдаты и офицеры часто просили ее быть около них во время тяжелых перевязок и операций, говоря, что «не так страшно», когда государыня рядом. Как она ходила за своей больной фрейлиной княжной Орбелиани: она до последней минуты жизни княжны оставалась при ней и сама закрыла ей глаза. Желая привить знание и умение надлежащего ухода за младенцами, императрица на личные средства основала в Царском Селе школу нянь. Во главе этого учреждения стоял детский врач, доктор Ра-ухфус. При школе находился приют для сирот на 50 кроватей. Также она основала на свои средства инвалидный дом для 200 солдат-инвалидов Японской войны. Инвалиды обучались здесь всякому ремеслу, для каковой цели при доме имелись огромные мастерские. Около инвалидного дома, построенного в Царскосельском парке, императрица устроила целую колонию из маленьких домиков в одну комнату с кухней и с огородами для семейных инвалидов. Начальником инвалидного дома императрица назначила графа Шуленбурга, полковника Уланского ее величества полка.

Кроме упомянутых мною учреждений, государыня основала в Петербурге школу народного искусства, куда приезжали девушки со всей России обучаться кустарному делу. Возвращаясь в свои села, они становились местными инструкторшами. Девушки эти работали в школе с огромным увлечением. Императрица особенно интересовалась кустарным искусством; целыми часами она с начальницей школы выбирала образцы, рисунки, координировала цвета и т. д. Одна из этих девушек преподавала безногим инвалидам плетение ковров. Школа была поставлена великолепно и имела огромную будущность.

Государь обожал армию и флот; в бытность наследником он служил в Преображенском и Гусарском полках и всегда с восторгом вспоминал эти годы. Государь говорил, что солдат – это лучший сын России. Ее величество и дети одинаково разделяли любовь к войскам – «все они были душки», по их словам. Частые парады, смотры и полковые праздники были отдыхом и радостью государя. Входя после в комнату императрицы, он сиял от удовольствия и повторял всегда те же самые слова – «it was splendid»[20], никогда почти не замечая каких-либо недочетов. Вспоминаю в детстве майские парады на Марсовом поле. Нас возили во дворец принца Ольденбургского, из окон которого мы наблюдали парад. После парада, к радости нас и детей, государь и вся царская фамилия проходили по комнатам дворца, шествуя к завтраку.

Бывая в собраниях и беседуя с офицерами, государь говорил, что он чувствует себя их товарищем; одну зиму он часто обедал в полках, что вызвало критику, так как он поздно возвращался домой. За этими обедами офицерство в присутствии государя не пило вина; дома же за обедом государь обыкновенно выпивал две рюмки портвейна, который ставили перед его прибором. Любил государь посещать и Красное Село.

Всем существом своим государь любил Родину и никогда не задумался бы принести себя в жертву на благо России. Больно вспоминать о его доверии к каждому в частности и ко всему русскому народу. Слишком много забот было возложено на одного человека. Кроме того, зачастую министры не только не исполняли его волю, но действовали именем государя без его ведома и согласия, о чем он узнавал только впоследствии. Его назначения, о чем пишу позже, совершались нередко под впечатлением минуты, – особенно характерны в этом отношении назначения Протопопова и Маклакова (см. главу XI).

Несмотря на доброту государя, великие князья его побаивались. В одно из первых моих дежурств я обедала у их величеств; кроме меня обедал дежурный флигель-адъютант, великий князь. После обеда великий князь стал жаловаться на какого-то генерала, что он в присутствии других сделал ему замечание. Государь побледнел, но молчал. От гневного вида государя у великого князя невольно тряслись руки, пока он перебирал какую-то книгу. После государь сказал мне: «Пусть он благодарит Бога, что ее величество и вы были в комнате, – иначе бы я не сдержался!»

Сколько бы раз я ни видела государя, а во время путешествий и в Ливадии я видала его целыми днями, я никогда за двенадцать лет не могла настолько привыкнуть, чтобы не замечать его присутствие. В нем было что-то такое, что заставляло никогда не забывать, что он царь, несмотря на его скромность и ласковое обращение. К сожалению, он не пользовался своей обаятельностью; люди, предубежденные против него, и те при первом взгляде государя чувствовали присутствие царя и бывали сразу им очарованы. Помню прием в Ливадии земских деятелей Таврической губернии, как двое из них до прихода государя подчеркивали свое неуважение к моменту, хихикали, перешептывались – и как они вытянулись, когда подошел к ним государь, а уходя – расплакались. Говорили, что и рука злодеев не поднималась против него, когда они становились лицом к лицу перед государем. Ее величество часто мучилась: она знала доброе сердце государя, его любовь к Родине, но она знала также его доверие к людям и что часто он действует под впечатлением последнего разговора и совета. Те, кто с ним работали, не могли сказать, что у него слабая воля.

[16] Монашеское облачение Марфо-Мариинской обители милосердия, основательницей и настоятельницей которой стала матушка Елизавета.

[17] День «белого цветка» – день благотворительных акций по борьбе с туберкулезом. Организаторы собирали пожертвования в пользу больных, а жертвователям в благодарность вручали белый цветок, обычно ромашку из ткани. Дамы-благотворительницы делали множество таких цветочков в ходе подготовки к акции.

[18] Балтийский порт – город на Балтийском море, ныне Палдиски, Эстония.

[19] Император в основном добр (фр.).

[20] Это великолепно (англ.).