В Верхней Прерии овощи мыли не особенно тщательно, а иногда и вовсе не мыли. Большие и маленькие связывались как попало и продавались как овощи, а не как произведения искусства. Обычно их покрывал добрый слой земли, который хозяйка счищала в раковине у себя на кухне. А что еще делать хозяйкам?
Отдраивая морковку под струей воды из насоса, Селина представила, что после столь непривычного душа корешки похожи на собранные в пучок копья чистого золота. Однако она прекрасно понимала, что ничего подобного при Яне говорить нельзя. Ян был в замешательстве, а потому угрюм. Он никак не мог поверить, что Селина и впрямь собирается осуществить свой план. Женщина – жена фермера из Верхней Прерии – поедет на рынок, точно мужчина! Одна ночью на рынке или в лучшем случае в каком-нибудь дешевом номере гостиницы! К воскресенью эта новость каким-то таинственным образом разнеслась по окрестностям. Вся Верхняя Прерия пришла в Голландскую реформаторскую церковь с вертящимся на языке вопросом, да вот только Селина не ходила на утренние службы. Достойное поведение, нечего сказать! Притом что не прошло и недели, как эта женщина овдовела! Тогда после службы прихожане сами явились к ней домой, но им сказали, что вдова отправилась на сырое западное поле и копается там вместе с сыном.
Ближе к вечеру по пути на вечернюю службу на ее пороге появился преподобный Деккер. Суровый пастырь, преподобный Деккер, уже давно отставший от жизни. Ему не было бы цены в те дни, когда Нью-Йорк назывался Новым Амстердамом. Но второе и третье поколения голландцев Верхней Прерии начинала раздражать его старорежимность. У преподобного Деккера был тяжелый взгляд голубых глаз – взгляд фанатика.
– Что я слышу, миссис де Йонг? Вы собрались везти овощи на рынок? Вы, женщина! Да еще в одиночку!
– Со мной поедет Дирк.
– Вы не понимаете, что творите, миссис де Йонг. Рынок – не место для порядочной женщины. И для мальчика тоже! Там играют в карты, пьют… там всяческие пороки… на улице среди телег шныряют дщери Иезавели.
– Да что вы говорите! – воскликнула Селина.
После двенадцати лет, безвылазно проведенных на ферме, слова пастора прозвучали весьма увлекательно.
– Вам нельзя туда ехать.
– Но овощи гниют в земле. А нам с Дирком надо как-то жить.
– Вспомните про двух малых птиц. «И ни одна из них не упадет на землю без воли…» Евангелие от Матфея, глава десятая, стих двадцать девятый.
– Не понимаю, – просто ответила Селина, – что хорошего для малой птицы в том, что она упадет.
В понедельник между тремя и четырьмя часами дня, когда фермерские телеги обычно отправляются на чикагский рынок, у каждого дома, выходящего на Холстед-роуд, заколыхались занавески, как будто в окна неожиданно подул ветер. В полдень за обедом Клас Пол говорил о предполагаемой поездке Селины со смешанной жалостью и неодобрением.
– Порядочной женщине нечего ездить на рынок.
Миссис Пол (хотя все продолжали называть ее вдова Парленберг) криво ухмыльнулась с двусмысленным видом:
– А чего от нее ждать! Вспомни, как она всегда себя вела.
Клас жену не поддержал. У него на этот счет были собственные мысли:
– Не могу поверить. Помню, как она приехала сюда работать школьной учительницей. Это я ее тогда привез. Сидит в телеге, как маленький воробушек. И говорит – как вчера это было, – что капуста красивая. Сейчас уж, поди, думает иначе.
Нет, не иначе. За прошедшие одиннадцать лет Селина столь мало переняла у местных фермеров, что, погрузив овощи в телегу во дворе, она и теперь смотрела на них с блеском в глазах. Так что едва ли Верхняя Прерия одобрила бы это выражение лица у женщины, овдовевшей чуть больше недели назад. Они собрали и рассортировали только самые лучшие овощи последнего урожая – самую крепкую и самую красную редиску; самую круглую и самую сочную свеклу; морковку, длиной целых семь дюймов от основания конуса до кончика; кочаны капусты в виде идеальных зеленых шаров; крепкие и сочные огурцы, цветную капусту, красивую, как букет невесты (Селина сама ее сажала, Первюс был против). Отступив на шаг, Селина любовалась этим буйством алого, зеленого, белого, золотого и лилового.
– Какая красота, Дирк! Ты только посмотри, какая красота!
Дирк, подпрыгивая от радости в предвкушении предстоящей поездки, нетерпеливо замотал головой:
– Что? Не вижу ничего красивого. Что тут красивого?
– Весь… весь этот урожай! – раскинула руки Селина. – Капуста!
– Это ты про что? Не понимаю, – сказал Дирк. – Поедем, мама. Или мы еще не едем? Ты сказала: отправимся, как только загрузим все в телегу.
– Ох, Большущий, ты совсем как твой… – она осеклась.
– Как мой что?
– Скоро поедем, сынок. Ян, на ужин у вас сегодня будет холодное мясо. Картошку для жарки я нарезала, и от обеда осталась половина яблочного пирога. Потом помойте за собой посуду, не оставляйте грязные тарелки на кухне. К вечеру вам надо будет собрать оставшиеся кабачки и тыквы. Может, я смогу продать все разом, а не по частям. Поговорю с посредником. Хотя придется получить меньше, если так сложится.
Она нарядила Дирка в костюм, перекроенный из отцовского. На голову ему надела широкополую соломенную шляпу, которую он терпеть не мог. Сунула под сиденье сшитое из прочной мешковины пальто Дирка вместе со старым черным кружевным шарфом, потому что, хотя дни в сентябре стояли поистине жаркие, она знала, что вечером, скорее всего, похолодает, когда солнце, точно китайский красный воздушный шар, сгорит в ярком зареве за горизонтом прерии. Сама она в черном платье с широкой юбкой проворно забралась в телегу, взяла в руки вожжи, взглянула на сидящего рядом сына и щелкнула языком, понукая лошадей. Ян Стен дал волю чувствам и в последний раз возмущенно возопил:
– В жизни своей я не слыхивал ничего подобного!
Селина направила упряжку в сторону города.