– Что именно? – спрашиваю я, бросая на Хантера взгляд, пока мы пересекаем парковку, чтобы вернуться в отель. Дорога была долгой, уже поздно, а я валюсь с ног.
– Все, что крутится в твоей голове с тех пор, как мы покинули бар.
– С чего ты взял, что мне есть что сказать?
– Ты никогда не умела скрывать эмоции. Ты думаешь, что вся такая крутая, но, когда дело касается меня, у тебя на лице все написано.
– Ты все выдумываешь.
– Ага. Тогда, в тот раз, когда ты ушла из отеля, я ни о чем не догадался и принял все за чистую монету.
– Что это вообще значит? – Меня охватывает настороженность.
– А то, что ты ушла, потому что нарушила правила.
Я спотыкаюсь. Пока перевариваю его слова, у меня не сразу получается сглотнуть ком в горле.
– И какие правила я нарушила? – делаю я вид, что не знаю.
Когда я останавливаюсь, он, сверля меня пристальным взглядом, подходит ближе. Я рада, что вокруг темно, но не думаю, что ночь скроет волнение, внезапно охватившее меня из-за того, что не понимаю, к чему он клонит.
– Сама скажи.
Наши взгляды скрещиваются в неловком танце. Кажется, Хантер не намерен объяснять брошенные в мой адрес обвинения. А я не хочу открывать ящик Пандоры.
Не знаю, что хуже – если он скажет, что знал о моих чувствах, или же то, что, даже зная о них, молча позволил мне уйти.
Я качаю головой, наконец понимая смысл его слов. Вполне в духе Хантера. Изворачиваться. Уклоняться от прямого ответа. Перевести стрелки или сменить тему разговора, чтобы самому не раскрывать карты. Типичный, чтоб его, Мэддокс.
Хорошо, что я ничего не сказала. Хорошо, что не позволила себя отвлечь и не дала ответов, которых он, возможно, и не ожидал.
– А сам ты не хочешь мне что-нибудь сказать? – спрашиваю я, упирая руки в бока.
– Подобное предложение не сулит ничего хорошего. – Хантер, уже готовый держать оборону, скрещивает руки на груди.
– Ты первый начал, так почему я не могу спросить тебя в ответ?
Его раздраженный вздох заполняет тишину вокруг нас.
– Слушай, вечер вышел замечательным. Нам было весело. Мы не поубивали друг друга, что можно считать бонусом, но в то же время это нервирует, потому что… это же мы. – Он усмехается, но в этом смехе чувствуется усталость. – Просто не пытайся ничего разузнать и не порти вечер, хорошо?
– Чем планируешь заняться в межсезонье? – уточняю я.
– Ну уж нет, Деккер, – протестующе смеется Хантер. – Мы не об этом говорили.
– Просто… сделай мне одолжение. Пожалуйста. Я… ну прошу тебя. – Когда Хантер пытается уйти, я хватаю его за руку. В ту минуту, когда его плечи расслабляются, я знаю, что он готов мне уступить. – Вопрос без подвоха. Просто скажи, чем планируешь заняться в межсезонье.
– Тренироваться. Ходить в зал. И снова тренироваться. – Он опускает руки по швам.
– А в свободное время?
– Изучать противников и их слабости, смотреть записи матчей. – Он говорит так, словно мне следовало бы самой догадаться. Пусть я и знала ответ, но хотела, чтобы он сам признался.
Чтобы понял, насколько односторонне мыслит.
– А чем еще ты занимаешься, кроме хоккея?
– Чем занимаюсь?