История Вэги Томасона: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Знаешь, ночи такие бывают непроглядные, когда ни снежка, ни луны не видно, да и на улицу носа никто не кажет... В такие ночи будто всё внутри замирает, как мышонок на ладошке. Кажется, из костей холод поднимается, жилы сковывает, выкручивает, как бабы бельё мокрое. И кровь еловой смолой по венам — ни бьётся, ни согревает.

Осудишь, как пить дать осудишь... Но смолчать не могу... Сколько лет в себе ношу. Скребёт, рвёт изнутри это. А никому не говорил. А тебе, кажется, могу. Не знаю почему. Хотя... Ты такой толстый, значит, добрый. А коли добрый, так зла мне не сделаешь за слова мои.

Вот выговорюсь, авось полегче станет. А то всё ноет сердечко, ноет, мёрзнет, как младенец в корзине под дверями святилища.

... Не надо, не останавливай меня. Хочу рассказать. Должен. Хоть кому-нибудь...

Слушай и молчи. Сегодня времени твоего не отниму много.

Минул год в нашем доме с родименькой, будто сон. Сладкий, тягучий. Каждый день словно праздник. Вместе просыпались и засыпали, мылись в лоханке во второй комнатке в закутке, у нас там печурка стояла, а воду с колодца носили у соседей.

Там кусты жимолости с меня ростом, сочная-а-а, словами не описать. Пригоршней ягод наесться можно. Да и сами соседи добрые: то яичек дадут, то молочка крынку, а бывало на праздники — а праздников там знаешь как много, не то что здесь, — напекут хлеба и с нами делятся.

Мы тогда понемногу отъедаться начали, мясца набирать. А жемчужин у нас от покупки дома чуть осталось, решили их не трогать. Я на работу пошёл в поля: за скотиной смотреть, курей на продажу щипать.

А девочка моя дома сидела, всё плела накидки из тамошних трав. Так дней, бывало, пять с одной провозится, умается бедолаженька, что без сил совсем спит. А я за это время ту накидку на мягком полешке отобью, чтоб все ниточки-травиночки одна к одной слиплись, чтоб полотно цельным стало, крепким, что воду не пропускает. Как они ценились эти накидочки — любо-дорого!

Сутки, представь себе, сутки без продыху бил каждую накидочку. А трава там летом зеленющая была, сочная. Бывало, изгваздаюсь в этом соке, а девочка моя ненаглядная проснётся, увидит меня, да зайдётся смехом своим, колокольчиком.

Да так и жили. Я в хозяйстве пока служил, подрядился роды у тёлок да коз принимать. Как-то само собой так получилось. А мне главный — хороший мужик был, никогда с денежками не обманывал, всегда выходной давал, коли требовалось, — так и сказал однажды, мол, у тебя, Вэга Томасон, руки золотые, все звери, через них что прошли, живее прочих.

Вот тогда я крепко и задумался о призвании своём Чародейском. Ты же знаешь, что мы, светлые, со зверями ладим, да лёгкие болезни лечим?! Так вот и я начал замечать, будто из рук моих сила струится...

Э-эх, сам изломанный, нескладный — себе-то помочь не могу, а вот с другими всё хорошо было. Начал я книжки искать, чтоб о силе своей узнать. Еле как по крупицам нашёл, да всё не то, будто кто шутки шутить вздумал. А я такое не люблю...

И вот вернулся я однажды домой весь разбитый, почитай двое суток от больной коровы не отходил, но выходил рогатую, да потом побежал к торговцу одному, тот мне книгу посулил чародейскую.

Я её читать, а там бурда: буквы смазаны, картинки будто изнутри червями проедены... Э-эх, одно расстройство. А торгаш тот сказал, что книжка больно ценная, и что открывается лишь взору ищущего. Тьфу! Не угоден я ей, али этот хрен ушастый мне сбрехал?

Вот и приковылял я домой, лишь там мой покой обитал — любименькая моя девочка. Я пришёл, на колени перед ней упал, обнял ноженьки беленькие, щекой своей к коленям её приник, да так и уснул. А она меня всё по волосам гладила, нежно так, заботливо. А я за этими ласками и сквозь сон свой дурной, тяжёлый, не заметил, как к дому Рыцарь Смердящий подъехал.

Очнулся я с тяжёлой головой, а он стоит посреди комнаты, сам смурнее тучи, рукавицы латные в кулаки сжаты, а огонь снутри так и плещет. Говорит этот неприятный человек: есть средство одно от проклятия избавиться, да только не сгубить его, а передать.

Вскинулся я тогда, схватил его за подол плаща рваного, пыльного, все дороги подмётшего, давай целовать его, умолять избавить мою родненькую от той погибели. А этот с лицом, что скелет кожей обтянутый, ко мне склонился, за плечи взял и тихонечко так сказал: это проклятье перейдёт вашему ребёнку.

И я ответил: "Хорошо, пусть так. Главное, чтоб с родненькой моей ничего не случилось. — И добавил, к девочке моей обратившись: — Коли откажешься, тут-то мы с тобой и распрощаемся".

Вместе

Думал, ты не придёшь больше. Проходи, что уж там... Апчхи! О-о-ой... Вот такое у нас тут межсезонье: дождливо, сыростно, да и ветрище этот неугомонный...

Полотенце возьми, вон, на раковине лежит. Ну, грязноватое немного, что поделать. Соседка померла весной, которая ходила у меня прибирать. Видишь, я уже и сам еле ноги передвигаю. Да ты садись, не стой столбом. Чаю себе наливай. Остыл? Эх... Ну разогрей. Печурку растопи, да разогрей. Я тоже горячего попью. Апчхи!

Пустой чай... Знаешь, когда всё есть, когда сердце согрето любовью, даже вода кажется вкусной. Куда ты? Не ходи, останься. Мы с тобой лучше пойдём куда-нибудь поедим потом... Если силы останутся... Что? Нет, ничего не сказал, тебе послышалось.

Неужели тебе нравится? Прошлогодний сбор, пока руки ещё двигались хорошо. А мне всё пустое. Серость эта меня заела, холод... Хочешь дальше послушать? Хорошо.

Я думал, что вместе мы больше не будем. Что слова мои обидные удавкой легли на шею моей бедной красавице. Как стена между нами воздвиглась, колючая, непреодолимая. И было всё. И не стало ничего.

Смердящий Рыцарь дал нам год решение принять. А моя девочка, моя ненаглядная родимочка указала мне на дверь. Она сказала, что ей нужно время поразмыслить. А сама: глаза в пол, плечики, как сломанные крылья пичужки, повисли, лицом посерела и голос надломленный, тихий, дрожащий. Да и я, знаешь, чуть со стыда не сгорел за свои же слова.

Лучше бы она шептала. Лучше бы кончила меня прям там. Силой бы Чародейской своей меня в клочья, в пыль дорожную, в грязь перемолола. Она же могла! Могла! Но не стала.

Ну на кой я ей такой сдался? А мне ведь, кроме неё, никто не нужен. За мной всегда девки бегали, а как приключилась со мной любовь, что сердце на крючок подвесила, так и всё. Отсыхал взгляд, как на других смотрел. Ни вот на столечко к чужим не влекло. Моя! Моя девочка! Моя тростиночка! Только она мне нужна! Тогда и теперь.

Всегда...

У нас там две улицы было, поля вокруг. На соседней стояла баня старая. Её ещё до землетрясения того построили... Сколько же времени прошло... Сто шестьдесят лет или около того, ну это по сейчас, а по тогда, дай Солнце памяти, годков на сорок-пятьдесят меньше... Не помню. Вечно в датах путаюсь.