Последний рейс «Фултона»: читать начало книги онлайн

— Эх, молодой ты еще, зеленый.

Мать охотно поддакнула:

— И не верится, что вырастет, мужиком станет. Ты ему, Иван, винтовку доверил, а он с Сережкой-соседом голубей порывается гонять.

Тут и сестра оживилась, свое вставила:

— Мне и подружки говорят: чудной у тебя братец — то по поселку с винтовкой ходит, нос задравши, то на Росовском выгоне с мальцами в лапту гоняет. А они все — вот! — Сестра показала вершок от пола.

— Давно ли играл-то? — поинтересовался Резов.

— Да этим летом, — ответила за Тихона сестра.

Тихон покраснел, начал оправдываться:

— Ну сыграл разок. Так это же я, дядя Иван, не для развлечения, а на пользу дела. Потом ребятишкам рассказывал, кто такие большевики, про товарища Ленина.

Резов успокоил парня:

— Что с ребятишками играешь — греха нет. Веселись, пока молодой. Я вот старый, а иной раз в городки так бы и сразился. Но глаз уже не тот, и рука ослабела. А ребята, слышал, тебя любят.

— Его и девушки любят, — не удержалась Нина. — Очень даже... насчет Красной гвардии интересуются.

Особенно Шурочка, так и пристает — где Тиша? Где Тиша?

— Вот еще, нужна мне твоя Шурочка, — вспыхнул Тихон.

А сестра все не унимается:

— В Сосновом бору гулянье было — так никого станцевать и не пригласил. На качелях покачался — и был таков.

— И правильно сделал, — поддержала мать Тихона. — Рано ему еще с барышнями гулять, молоко на губах не обсохло.

— Так это же, мама, для пользы дела, — шутила Нине. — Глядишь, и девушек бы политике обучил...

Рассмеялся Иван Резов. Простившись, ушел домой.

Частенько поругивал он Тихона, а любил — от правды не отступится, характером весь в отца. И ростом, и силой выдался в него — Игнат шутя царские пятаки гнул. Только у Тихона лицо белое, чистое, как у девки. И смешливый, чуть что — так и прыснет. С мальчишек первый закоперщик во всех проказах, но добрый. Наверное, потому и тянулись к нему сверстники, следом за ним в Красную гвардию пошли.

Трудное было время — городские власти всех собак спустили на первых красногвардейцев. Эсеры вредили открыто, меньшевики из-за угла, тишком. Свои дружины вооружали до зубов, а рабочим-большевикам мешали, как могли, натравливали на них обывателей.

Немало и в мастерских было тех, кому в жизни светил только кабак, — неудачников «питерщиков», как их презрительно звали кедровые рабочие. Эти уже хлебнули в столице сладкой жизни — обсчитывали клиентов, обманывали хозяина, копили грош к грошу. Открывали свой буфет, а то и лавку. Разорившись, возвращались назад, опять впрягались в ненавистную рабочую лямку.

Другие, хоть и не видели шикарной питерской жизни сами, но, наслышавшись восторженных рассказов бывшего полового из трактира на Мойке или приказчика из модного магазина на Невском, выброшенного хозяином за воровство, тянулись к легкой жизни в мечтах.

Подражали питерщикам — лаковые сапоги с голенищами-«самова­рами», холщовая рубаха под кушак, на рубеле накатанные до блеска брюки, на лбу намусоленный вихор, в глазах лакейская наглость. Среди таких вот находили себе опору и эсеры, и меньшевики.

У честных, думающих рабочих не было иного пути, как с большевиками. Весною отправлялись артелью в Питер по шпалам, а осенью, бывало, возвращались назад без гроша в кармане, но поумневшие. Встречались им в столице добрые люди, объясняли, почему одни с жиру бесятся, а другие впроголодь живут.

До многого доходили и своим умом, понимали, что поодиночке справедливости не добьешься. Становились большевиками, шли в Красную гвардию. А это было небезопасно: комиссары Керенского грозились арестовать красногвардейцев, хозяева выгоняли с работы.

По рекомендации Резова Тихона взяли в центральный отряд Красной гвардии. Отработав день в мастерских, Тихон переправлялся через Волгу и дежурил в штабе на Стрелецкой. Ночь отдохнув, опять шел в смену.

Доставалось Тихону. Когда выпадало беспокойное дежурство, валился с ног от усталости. Но не жаловался. Иван Резов слышал от Лобова, что и тот доволен парнем — от опасности не прячется. «Вот только горячий, лезет на рожон, не подумавши. Так это со временем пройдет, — думал старый рабочий. — В восемнадцать лет кому море не по колено, сам таким был».

ЗИМОЙ

В первых числах нового, восемнадцатого года на воротах Заволжских мастерских вывесили обращение городского Совета. Ветер обрывал углы серого бумажного листа, хлестал по нему снежной крупой. Резов и Тихон торопились в смену, но возле обращения задержались, притопывая от мороза, прочитали: