— Все ясно, князь. Только раньше я просто оставлял письмо в амбразуре, а нынче ты велишь еще и переговорить с толстым Яном.
— Нынче особое дело, Христофор. Поступай, как велю.
Прошло еще два дня, и Глинский тепло распрощался с Николаем. Перед расставанием князь крепко обнял слугу и как-то особенно сердечно и вместе с тем жалостливо посмотрел в его глаза.
— Ну, иди с Богом, Николай, — сказал Глинский торопливо, — а я за тебя здесь помолюсь, чтоб все обошлось благополучно.
— Бог не выдаст — свинья не съест! — бодро ответил Волчонок.
— Ну-ну, — сказал Глинский и, печально вздохнув, пошел восвояси.
Смоленское взятие
Глухою и слепою ночною порой Волчонок пополз к знакомой бойнице Лучинской башни, из которой вылез трое суток назад. Полежал недолго, прислушался — все было тихо, только еле слышно переговаривались на стене невидимые ночные стражи.
Как и тогда, Николай тихо мяукнул, но ответа не последовало. Он повторил сигнал, и снова никто не отозвался.
«Эки черти, дрыхнут, словно мертвые», — с досадой подумал Волчонок и, подползя вплотную к стене, зашептал в черный проем:
— Чего вы там, околели все, что ли?
В темноте зашептались, зашуршали сеном, натужно задышали, откатывая пушку. Две пары крепких рук протянулись ему встречь, и через мгновение Волчонка втянули в башню.
Он еще и на ноги встать не успел, как почувствовал, что подняться-то ему и не дадут. В мгновенье ока два дюжих мужика швырнули лазутчика на пол лицом вниз и туго перетянули руки веревкой. И только тут, услышав, как ругались схватившие его жолнеры, Николай понял, что допустил непростительную ошибку. Душу терзали сомнения: перепутал башню и влез к полякам или же, пока его не было, людей Пивова вывели из Лучинской башни и заменили жолнерами — поляками.
— Ну, сиди теперь, зрадца, жди рассвета, — беззлобно сказал по-польски, по-видимому, старший здесь.
Кто-то ударил кремнем по кресалу. Брызнули во тьме искры. Запахло паленой паклей — затлел трут. Вспыхнул и разгорелся, чуть потрескивая, фитилек в малой глиняной тарелочке с жиром.
Николай узнал Лучинскую башню.
«Не ошибся я оконцем, — подумал он. — Ратников переменили. Случайно или нарочно?»
Толстый невысокий мужчина, одетый получше иных, все так же беззлобно проговорил:
— Не люблю я на человеке что-либо отыскивать. Выкладывай-ка сам, если что есть. А не выложишь, утром все одно разденут тебя в застенке донага и, ежели найдут, пытать будут люто.
— Развяжи мне руки, — попросил Николай устало. — Все одно, разве от вас убежишь?
Толстяк поразмыслил немного, посопел, приказал лениво:
— Развяжите.
Николай достал из-под рубахи пачку грамот — ровно дюжину, сказал:
— Более нет у меня ничего, пан…
— Пан хорунжий, — подсказал толстяк и развернул первый свиток.
Приблизил к огоньку. Сощурился, наморщив нос, да тем все и кончилось. Спросил отрывисто, строго:
— Кто по-российску читать может?
Жолнеры молчали, насупившись.
Николай усмехнулся:
— Я розумею и по-польску и по-российску, читать и перетолмачивать горазд.