История Вселенских соборов. Часть II. Вселенские соборы VI, VII, VIII веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

IV. Последние времена иконоборства

Император Лев Армянин. — Причина его иконоборствования; — коронация; — Иоанн Граматик; — император и патриарх Никифор; — торжественная беседа иконопочитателей с императором; — требование молчания для стороны православных и Феодор Студит; — новый патриарх иконоборец; — собор иконоборческий; — противодействие Феодора Студита; — гонение на православных; крайности преследования. — Император Михаил Косноязычный. — Надежды православных; — неуважение ходатайства православных в пользу иконопочитания; — послание на запад; гонение на православных. — Император Феофил. Его религиозный характер; — гонения. — Императрица Феодора. — Условия благоприятствующие восстановлению икон; — собор для восстановления их; — неделя православия. — Мысли Феодора Студита об иконопочитании; — заключение.

Иконоборство и иконоборцы с самого начала появления своего опирались на помощь государственную. Если во главе империи Византийской стояли лица иконоборческого характера, противники иконопочитания торжествовали и представляли собою силу. Царствование императрицы Ирины и VII Вселенский собор нанесли сильное поражение партии иконоборческой: она смирилась и ослабела, но только дотоле, пока политические условия не стали благоприятствовать ей. Церковь имела скорбь видеть еще несколько лиц на императорском троне, готовых поддерживать иконоборство, и вынуждалась вести с ними снова борьбу, которая после VII Вселенского собора казалась оконченною. Так было прежде всего в царствование императора Льва Армянина (813 — 20 г.). Лев Армянин обязан был престолом расположенности к нему войска, а в войске со времен Льва Исаврянина и Константина Копронима сохранялись иконоборческие воззрения. Неудивительно, если Лев, обязанный своим возвышением войску, считал себя вынужденным поблажать ему в отношении иконоборчества. Сам Лев не был решительным иконоборцем. В его душе постоянно происходила борьба мнений иконоборческих с иконопочитанием. Тем не менее его царствование тяжело отозвалось на положении иконопочитателей.

Лев не вдруг становится преследователем иконопочитателей. Он начинает с того, что употребляет различные попытки к примирению их с противною партией и только когда его попытки не удаются, православные оказываются твердыми в своих воззрениях, император позволяет себе из примирителя обратиться в гонителя православных.

Впрочем, с самого начала вступления Льва на престол одно обстоятельство показывало, что православные мало могут ждать добра от нового царствования. Патриарх Никифор по обычаю пред коронацией предложил Льву подписать исповедание веры, в котором между прочим находилось признание законности иконопочитания. Император отказался от подписания исповедания, отложив это дело до времени после коронации. Патриарх согласился на это, но чрез два дня после коронации снова потребовал от императора подписи под исповеданием; император еще раз отказывается исполнить требуемое[186]. Лев конечно не хотел связывать себя наперед никакими клятвами по вопросам веры, потому что не знал, как пойдут дела на будущее время, а это уже предвещало новые споры из-за икон.

В руководителя по вопросам веры Лев, без сомнения, по указанию иконоборцев, выбрал чтеца Иоанна Грамматика (в последствии патриарха), человека ученого, но противника православных. Император приказал ему собрать изречения св. отцов касательно икон[187]. Понятно, что Иоанн Грамматик, выполняя царское повеление, поставил дело так, что иконоборство выходило правым, а иконопочитание противозаконным. Какое впечатление произвело на императора сочинение Иоанна, неизвестно. Вероятно, неблагоприятное для православных, но во всяком случае это ни в чем определенно не выразилось. Тогда партия иконоборческая находит другой случай, чтобы побудить императора к преследованию православных. Именно, в одно из богослужений они обратили внимание императора на следующее прочтенное из пророка Исаии место: «кому уподобисте Господа и коему подобию уподобисте Его? еда образ сотвори древоделатель или златарь слияв злато позлати его? или подобием сотвори его»? (Иса. 40, 19). Иконоборцы указывали императору на эти слова, как на глас Божий, призывающий его поднять свою руку на идолопоклонников, т. е. на иконопочитателей[188]. С этих пор император вовлекается в споры иконоборческие и вовлекает в них церковь. Прежде всего император принимает на себя задачу посредника между двумя сторонами, хочет добиться каких-либо уступок со стороны православных и тем удовольствовать иконоборцев. Он призывает к себе патриарха Никифора, ведет с ним беседу об иконах. Умалчивая о своих личных воззрениях на иконы, император указывал патриарху на нерасположение к иконам со стороны народа. Он говорил: народ нападает на иконопочитание, он смотрит на оное как на причину общественных несчастий и поражений, какие государство потерпело от народов неверных. Говоря так, император был прав только в отношении к одному войску, пропитанному иконоборчеством, но не больше того. На первый раз император потребовал от патриарха немногого: принимая во внимание нерасположение будто бы народа к иконам, он просил у патриарха позволение уничтожить те иконы, которые были поставлены на местах невысоких, т. е. такие, которым народ мог выразить свое почитание чрез лобзание и прочее. Но патриарх не соглашался на это. Он понимал, что если уступит в одном, придется уступить и во многом другом. Тогда император, вероятно наперед наставленный иконоборцами, потребовал от патриарха ясного и пряного доказательства из священного писания в пользу иконопочитания. Этим конечно хотели поставить патриарха в затруднение, так как из Писания в пользу иконопочитания можно извлекать доказательства только косвенные. Однако же патриарх не потерялся. Он заметил императору, что кроме Писания источником вероучения служит священное предание: есть многое, говорил он, что мы считаем достойным уважения и священным, о чем однако же Писание прямо не говорит. Патриарх утверждал, что почитание икон есть тоже, что и почитание креста и книги Евангелия. «Евангелие всеми почитается и однако же, сказал патриарх, об этом ничего не говорится в писании»[189]. Нужно помнить, что иконоборцы, отвергая почитание икон, в тоже время не отвергали почитания креста и Евангелия. Дело на первый раз кончилось ничем.

Новое возбуждение спорам иконоборцев с иконопочитателями дается следующим событием. Солдаты, рьяные враги икон, неудерживаемые в своей ненависти к иконопочитателям императором, позволили себе дерзкий поступок: они произвели нападение на великолепную икону Спасителя, поставленную над Халкийскими воротами императрицей Ириной на место другой такой-же иконы, низвергнутой по приказанию Льва Исаврянина. Император воспользовался этим случаем, чтобы совсем снять эту икону под благовидным предлогом удалить ее от надругательства солдат. Патриарх смотрел на этот случай, как на знамение, которое давало знать об опасности, грозящей вере. Он собрал ночью в своей патриаршей палате великое множество епископов и архимандритов, до 270 лиц, и советовался с ними, что предпринять для отклонения опасности, и совокупно с ними молил Бога оказать заступление церкви. Император, услышав об этом, обеспокоился: для нечистой совести все кажется подозрительным. С рассветом император отправил от себя к патриарху посла, чрез которого и выразил ему не удовольствие на образ его действий. Затем потребован был патриарх во дворец для личных объяснений с императором. Никифор повиновался; весь ночной собор также последовал за ним. Спутники Никифора остались пред вратами дворца. Император встретил патриарха гневно, осыпал его упреками за то, что он противится его намерению водворить мир в церкви. Он указывал патриарху, как на общественное зло, что не малая часть народа из-за икон отделяется от церкви, считая иконопочитание противным Писанию. Патриарх с своей стороны объявил, что хотя он говорит с самим императором, однако же должен сказать, что если кто из духовенства держится иконоборчества, то с таким он не может иметь церковного общения. И в доказательство того, что большинство духовенства держится почитания икон, патриарх сию же минуту считал возможным привести множество свидетелей, на что и просил позволения у императора. Когда император согласился на это, Никифор призвал пред лице Льва весь сонм епископов и монахов, находившихся у ворот дворца[190]. Видя такое собрание иконопочитателей, Лев Армянин заявил пред ними о своих толерантных отношениях к иконоборству и заметил, что предшественники погрешили в вере, когда поощряли иконопочитание. Для разрешения спорного вопроса император требовал, чтобы иконопочитатели устроили состязание с иконоборцами. Но от этого отказались иконопочитатели, зная наперед, что из подобных словопрений мало полезного выйдет для церкви. В особенности с большою ревностью и силою состязался в споре с императором знаменитый студийский архимандрит св. Феодор Студит, муж ученый н неутомимый поборник православия. Он доказывал императору, что это не его, императорово, дело вмешиваться в дела церкви: о церкви и церковных догматах должна судить сама церковь. «Император, говорил он, внемли тому, что Апостол Павел говорит тебе о церковном благочинии, и узнав, что царю не следует ставить себя судиею и решителен в церковных делах, последуй и сам апостольским правилам. Апостол говорит: положи Бог в церкви первее Апостолов, второе пророков, третие учителей (1 Кор, 12, 28), и вот те, которые устраивают и исследуют дела веры по воле Божией, а не цари; ибо Апостол не упомянул, что царь распоряжается делами церкви». Нужно было иметь много смелости, чтобы говорить таким языком с византийским императором. Император на это мог сказать только: разве по-твоему я изгнан из церкви? Феодор отвечал: я не свои слова говорю, я говорю то, что говорит Апостол; впрочем, если ты хочешь быть истинным сыном церкви, то ничто тебе не препятствует, только следуй во всем твоему отцу духовному, указав при этом на патриарха Никифора[191].

Как кончилось это собеседование иконопочитателей с императором, об этом рассказывается неодинаково. По одним, выслушав слова Феодора, император вышел из себя и закричал: «ступайте вон отсюда»[192]. По другим, император увидел, что иконопочитателей слишком много, а потому не хотел становиться к ним во враждебное отношение. Он заявил пред собранием, что он не враг иконопочитания, и в доказательство этого достает икону, которую он носил на груди своей, и целует ее[193].

После того как собрание оставило дворец, все монахи отправились в студийский монастырь, при чем Феодор, настоятель монастыря, пламенными речами старался возбудить в них ревность к иконопочитанию. Такие собрания однако же были неприятны правительству. Дано было приказание всем архимандритам от имени императора, чтоб они не сходились ни на какие совещания, воздерживались от всяких рассуждений по поводу вопросов веры н не давали никаких ответов, если подобные вопросы будут им предлагаемы. В знак своего послушания все настоятели монастырей должны были подписаться под указом. Есть основание полагать, что такой указ был предъявлен и прочему духовенству. Многие по чувству самосохранения исполнили это требование, находя, что молчание не есть отречение от истины. Иначе смотрел на дело ревностный Феодор Студит, который решительно отказался от требуемой подписи, объявляя, что он хочет более слушаться Бога, нежели человеков. Он издает окружное послание к монахам, в котором делает сильные упреки подписавшим указ. Он указывал им, что поступая так, они являются предателями истины и изменяют своим обязанностям; он представлял им в образец св. апостолов, которым никакое человеческое насилие не в силах было препятствовать в свидетельствовании о Христе, и пример древних монахов. Феодор в подробности разбирает отговорки, по которым настоятели монастырей считали себя правыми, уступая императору. В последнем отношении Феодор писал: «господа игумены, как слышно, говорят: кто мы такие (чтобы оказывать сопротивление)? Во первых, говорит Феодор, вы христиане, которые теперь непременно должны говорить; потом монашествующие, которым ничем не следует увлекаться, как непривязанным к миру; далее игумены, которые должны отклонять соблазны от других и никому не давать повода к искушению. А какой соблазн и искушение или лучше унижение произвели они собственноручною подпиской, об этом нужно ли говорить? Ибо если молчание есть отчасти согласие, то утверждение этого согласия подписью пред целою церковью как позорно»! Настоятели монастырей в свое оправдание говорили, что и другие лица тоже в тайне хранят свое исповедание православное, напр. патриции, да и патриарх не противодействует явно. На это Феодор отвечает: «но что сказал Христос? Всяк, иже исповест Мя пред человеки, исповем его и Аз пред Отцем Моим (Мф. 10, 32); а противное тому в случае отречения, и если они дали собственноручную подписку не сходиться друг с другом, это тоже самое. Ибо как они будут соблюдать сказанное Христом: грядущаго ко Мне не изжену вон (Иоан. 6, 39)? Приходит к ним кто-нибудь, спрашивая и желая узнать истину, — что же ответит ему игумен? Вот что: я получил повеление не говорить. Итак, они дали подписку повиноваться императору вопреки Христу»[194]. Феодор не оставил без должного вразумления и пресвитеров, подписавшихся под тем же указом. Вот примечательные слова, с которыми он обращается к пресвитеру, совершившему подобный про ступок. «Если ты скажешь, подписываясь: я восклицал, что я покланяюсь св. иконам, то прости брат, и Пилат, устами выдавая себя за невинного в убиении Христа, тростию утвердил смерть Его»[195]. Начались преследования против непокорных из монахов и духовенства со стороны императора.

Но и этим дело не ограничилось. Император начал действовать решительнее. Главною помехой иконоборческих затей правительства был тогдашний патриарх Никифор. Император сначала хотел только смирить его и заставить его уступить. Император с этою целью отнимает у патриарха право распоряжаться церковными имуществами, запрещает ему проповедь и торжественное совершение литургии. Но это мало, помогло Льву Армянину. Так, когда император успел привлечь на свою сторону некоторых из епископов и составил из них иконоборческий собор, патриарх, ничтоже сумняся, отверг определения этого лжесобора. Тогда Лев решился на суровую меру в отношении к патриарху: он лишил его сана и изгнал. Это было в начале 815 года. На его место избран был императором в патриархи человек, преданный планам его, Феодот Касситера, из знатной фамилии, ревностный иконоборец, потомок Константина Копронима[196]. Сторона православных не признавала впрочем этого нового патриарха законным и крепко держалась прежнего патриарха, Никифора. Душею этих приверженцев Никифора был известный нам Феодор Студит. Он открыто заявлял о своей приверженности к прежнему патриарху и его делу. Так в неделю Ваий 815 г. он устраивает в своем монастыре торжественный крестный ход, при чем иконы несомы были сколь возможно высоко; в таком виде крестный ход обошел виноградник, облегавший обитель. Процессия сопровождалась пением песнопений в честь и славу икон. Император пылал гневом на Феодора и грозил ему наказанием, но поборник веры скорее хотел принять мучение, чем отказаться от иконопочитания[197].

С низвержением патриарха, преданного иконопочитанию, иконоборство делает заметные успехи. Новый патриарх Феодот собирает в Константинополе собор, который должен был опровергнуть определения собора Никейского II-го и снова изгнать иконы из храмов. Разослано было по монастырям окружное послание, которым архимандриты и игумены приглашались принять участие в соборе; но многие не приняли этого приглашения, считая этот собор незаконным. Феодор Студит от лица всех других настоятелей монастырей, противившихся иконоборческому патриарху, отправил к собору послание, в котором эти поборники объявляли, что они по церковным правилам без согласия своего епископа Никифора не могут принять никакого участия в церковных делах, не примут участия и в соборе, и решительно высказывались в пользу иконопочитания[198]. Собор иконоборческий 815 г. состоял из трех заседаний. На нервом заседании были подтверждены определения лжевселенского собора Копронимова, бывшего в 754 году, а определения истинного собора Вселенского 787 г. были отвергнуты. На следующий день, во второе заседание, были приглашены многие православные епископы и, когда они не соглашались пристать к партии иконоборцев, подвергались оскорблениям и относительно их провозглашена анафема. В третьем заседании собора были выражены иконоборческие мнения в виде соборного определения и подписаны были деяния собора[199].

Главным борцом против иконоборства и теперь остается св. Феодор Студит, Он внушает приверженцам иконопочитания прервать всякие связи с иконоборством. Он запрещал им входить в храмы, которые находятся в руках еретиков[200]. Он запрещал им принимать участие в богослужении, совершаемом еретиками; потому что, по его воззрению, «еретики понимают молитвы богослужения не так, как составивший их, и веруют не так, как гласят самые слова». Он не советует принимать от еретиков и таинства крещения. Феодор внушал: «некрещенному, если не найдется православный (священник) для совершения крещения, следует креститься от монаха, или за неимением этого, от мирянина»[201]. Феодор удерживает православных от всяких мирских сношений с еретиками. «Кто имеет общение с еретиками в пище, питии и дружбе, тот повинен»[202]. Не только не должно иметь общения с еретиками, но, по мысли Феодора, и с теми из православных, которые по нужде или без нужды имеют общение с еретиками. Феодор поучал так: «с другими, которые имеют общение с совершенно нечестивыми по нужде или из страха, или от голода, или без нужды, или по принуждению, а между тем признают себя православными, можно ли вместе вкушать пищу? Отнюдь нет, исключая разве только принадлежащих к простому классу народа и притом не безразлично, а по какому-нибудь необходимому случаю, раз или дважды. Можно ли вкушать остатки из их снедей по нужде или без нужды? Если от священника, то нельзя; если не от священника, то можно вкушать по нужде. Можно ли говорить с ними, здороваться и приветствовать? Нет. Господь запретил делать им приветствие, случайно может быть, но с любовью и дружбою этого нужно избегать[203]. Феодор запрещает даже сыну поминать за литургией отца еретика, умершего в ереси. «Хотя бы был отец, хотя бы мать, хотя бы брат, хотя бы кто-либо другой обличенный в ереси до смерти, он не должен быть поминаем на литургии»[204].

Царствование Льва Армянина ознаменовалось многими бедами для Церкви. Повторилось, хотя и не в таких размерах, гонение Константина Копронима. Феодор Студит в своих сочинениях дает самое живое описание несчастий, какие Церковь испытала в это царствование. «О, страшно слышать! Досточтимая икона Спасителя, которой и бесы страшатся, подвергается поношению и унижению, не только в царствующем городе, но и во всех местах и городах, жертвенники истреблены, святыни осквернены. Умолкли все уста благочестивые от страха смерти, открылся противный и богохульный язык[205]. Монахи и монахини претерпевали гонения. «Одни из них испытывали насмешки и бичевания, другие — узы и заключение под стражею, недостаточно питаясь хлебом и водою; иные отправлены в ссылку, другие пребывают в пустынях, горах, вертепах и пропастях земных, а некоторые, потерпев бичевания, уже мученически переселились к Господу; есть и. такие, которые, быв посажены в мешок, брошены ночью в море, как сделалось это известно от видевших»[206]. Гонение простиралось даже на свящ. одежды и сосуды, если на них были религиозные изображения. Феодор пишет: «свящ. сосуды переплавлены, а свящ. одежды преданы огню». Не избежали уничтожении и книги, если в них говорилось об иконопочитании[207]. С какою жестокостью производилось гонение на православных, об этом лучше всего можно судить по тому, что пришлось вынести самому Феодору Студиту. В царствование Льва он сослан был в ссылку, и потом переводился с: одного места в другое, при чем ему запрещено было с кем-либо видеться и с кем-либо переписываться. Не раз предписывалось наказать Феодора сотнею ударов ремня. В местах изгнания Феодор заточался в самых тесных жилищах с недостаточным отверстием для света. Зимой в этих жилищах было слишком холодно, потому что топлива не выдавалось, а летом слишком жарко, как «в пещном пламени»; белье не переменялось; насекомые еще усиливали страдания подвижника. Пищи на Феодора с его учеником выдавалось столько, сколько едва могло хватить на одного. В особенности много выстрадал Феодор после одного сечения ремнями. Жизнеописатель Феодора так описывает положение, в каком находился подвижник после бичевания. «Феодор едва не умер после этого жесточайшего бичевания, ибо раны, воспалившиеся и обратившиеся в страшнейшие язвы и загноившиеся куски тела, почти не давали ему возможности перевести дух или погрузиться в сон, который облегчил бы боль, причиняемую ему воспалением, или получить аппетит к принятию чего-либо съестного. Почему доблестный ученик его, союзник в подвигах и заключении, Николай, доставши ячменного отвара, подавал ему не больше одной чашки в каждый день. Также за неимением врачей отец позволил этому духовному сыну обрезывать ножичком сгнившие части висевшей кожи его, чтобы остальные части тела пришли мало-помалу в обыкновенное положение. В таком страдании от болезней огненосный столп православия — Феодор провел всё время св. четыредесятницы и далее и едва в последние дни св. пятидесятницы восстановилось его здоровье». Но и после этого Феодор еще раз, по приказанию императора, наказан был нещадно ремнями. Страдания Феодора продолжались во все царствование Льва[208].

Гонение Льва Армянина на иконопочитателей производилось с редкою настойчивостью. Он решился перевоспитать общество в идеях чуждых православию. С этою целью иконоборчество проводилось в умы путем школьного образования и путем общественного богослужения. Мнения иконоборческие даже включены были в элементарные учебники, по каким учились школьники[209]. Так как общественное богослужение имело и имеет глубокое воспитывающее значение, то император приказал отменить пение тех церковных песней, в которых выражалось верование в святость икон, и напротив вводились такие песнопения, которые заключали иконоборческие мнения[210]. Нельзя было читать книг, в которых говорится об иконопочитании, потому что об этом могло быть донесено императору; нельзя было вести простого частного разговора об иконах, разговор мог быть подслушан — и горе беседовавшим; нельзя было оказать какой-либо помощи заключенным в тюрьмах за иконопочитание, — сострадательный за милосердие сам мог поплатиться тюрьмой. Феодор Студит пишет об этом времени: «Невозможно произнести ни одного благочестивого слова, — ловитва близко, так что муж опасается жены своей; доносчики и записчики наняты императором для разведывания: не говорит ли кто чего-либо неугодного кесарю, или не уклоняется ли от общения с нечестием, или не имеет ли какой-либо книги, содержащей сказание об иконах, иди самой иконы, не принимает ли изгнанного или не служит ли содержимым под стражею ради Господа; и если будет обличен в этом, тотчас схватывается, бичуется, изгоняется, так что и господа преклоняются пред рабами по страху доноса[211]. Иконоборцы, по-видимому, готовы, были наказывать за самую сокровенную мысль» за и ко но почитание в душе, если бы возможно было проникнуть в сердце человека.

Царствование Льва Армянина, которое мы рассматривали доселе, в 821 году сменилось новым царствованием — Михаила II, Косноязычного. Михаил прямо из темницы и в узах взошел на трон императорский. Иконопочитатели возлагали благие надежды на нового императора, основываясь отчасти на том, что он стоял во враждебных отношениях к своему предшественнику Льву. Так как, притом, Михаил тотчас по воцарении возвратил из изгнания сосланных при Льве иконопочитателей и освободил из темниц заключенных сюда за иконопочитание при том же императоре, то надежды православных получили еще большую силу. Но это были напрасные надежды. Михаил собственно не хотел быть гонителем иконопочитателей, по он не хотел быть и покровителем их. Это был равнодушный враг икон. Феодор Студит очень хорошо характеризует Михаила, когда говорит: «огонь погас (разумеется Лев Армянин), но за то остался дым», т. е. Михаил[212]. Рассчитывая найти на первых порах в Михаиле такого человека, который бы исполнил желание иконопочитателей касательно восстановления икон в Церкви, патриарх Никифор, Феодор Студит и многие митрополиты, возвратившиеся по императорскому приказанию из ссылки, отправились было к Михаилу приветствовать его с восшествием на престол и просить его восстать на защиту икон. Все высшие иерархи усердно просили царя исполнить желание Церкви. Внушительно говорил о том же с императором и знаменитый Феодор Студит. Но император остался нем к их увещаниям. Он объявил им, что не хочет делать никаких изменений в положении Церкви: какою он нашел ее, такою она и останется, Император сказал депутатам: «хороши в прекрасны ваши слова, но так как я никогда доселе не поклонялся никакой иконе, то какою я нашел Церковь, такою и оставлю ее: вам же я предоставляю власть свободно держаться догматов, как вы говорите, православной веры, впрочем вне этого города (Константинополя), где каждый из вас захочет жить, не опасаясь и не ожидая себе никакой опасности от нашей власти». Сказав это, он отпустил их из дворца[213]. Впрочем, император не оставил дела иконопочитателей и иконоборцев вовсе без внимания; подобно Льву Армянину он хотел примирить их. С этою целью он назначил собор, на котором должны произойти прения между иконоборцами и иконопочитателями. Но этому собору не суждено было состояться. Сторона православных отказалась принять участие на соборе. Православные находили это бесполезным и унизительным для себя. Они находили, что иконоборцы слишком закоренели, чтобы можно было от собора с ними ожидать чего-либо доброго для Церкви, да и не позволительно, говорили они, иметь общение с явными еретиками: это противно правилам[214].

Вмешиваясь в дела Церкви, по вопросу об иконах, император по-видимому желал только того, чтобы иконопочитание очистилось от суеверных примесей, и указывал на существование их в практике церковной. До нас сохранилось послание Михаила, писанное им на Запад (к императору Людовику Благочестивому). В нем по поводу иконопочитания на Востоке говорилось: «Прежде всего они (иконопочитатели) изгнали из церквей св. крест (!)и вместо него повесили иконы и пред ними лампады; пред ними они воскуряют ладан и вообще оказывают им такое же уважение, как и кресту, на котором распялся Христос. Они поют пред ними псалмы, поклоняются им и ожидают именно от икон себе помощи. Многие облекают их льняными покровами и делают их кумовьями при крещении детей. Другие, принимающие на себя монашество, оставили прежний обычай, чтобы кто-либо из известных лиц при пострижении их получал волосы в свои руки, а кладут волосы на образа. Некоторые пресвитеры и клирики соскабливают даже краски с образов, примешивают их к Евхаристии. И еще другие кладут Евхаристию на образа и отсюда уже причащаются. Иные совершают Евхаристию не в церквах, а в частных домах и притом на образах, которые служат вместо престола»[215]. Но это были только благовидные слова, в сущности Михаил был более врагом икон, чем императором, заботившимся о процветании истинного благочестия. Так в патриархи по смерти Феодота Касситеры избирается прямой иконоборец Антоний[216]. Царствование Михаила, далее, не чуждо было и прямых гонений на иконопочитателей. С течением времени он начал преследовать монахов, наказывая их всячески, а иконопочитателей из числа мирян сажал в тюрьмы и посылал в ссылку. В особенности при нем пострадали: монах Мефодий, впоследствии патриарх Константинопольский, которого он держал под крепкою стражею на одном из островов, — и Евфимий, епископ Сардикийский; этот сначала подвергся изгнанию, а потом так жестоко был наказан воловьими жилами, что он скончался[217].

Переходим к обозрению последнего иконоборческого царствования — Феофила, сына Михаила Косноязычного, вступившего на престол византийский в 830 году. От Феофила, как и от отца его, Церковь не ожидала иконоборства. Он одушевлен был самым горячим участием к делам церкви, к благосостоянию её, и отличался ревностным почитанием пресв. Богородицы и св. угодников. Он сам сочинял церковные песни, которые и употреблялись при богослужении. Иконопочитатели полагали, что он будет настолько рассудителен, что уступит требованию большинства лиц в церкви, восстановит иконы; в самом же деле случилось не то. Его ревность к церковным делам получила направление не в пользу православия: виною этого больше всего было воспитание Феофила. Его учителем был непримиримый враг икон Иоанн Грамматик, который вкоренил в сердце Феофила иконоборческие стремления и оказывал на него влияние самое невыгодное для иконопочитателей; и это тем более, что Иоанн Грамматик вскоре (в 833 г.) сделался патриархом Константинопольским. Феофил был не лучше самых жестоких иконоборческих императоров. Его ярость обратилась в особенности на монахов, между которыми было много иконописцев и в которых он встретил наибольшее сопротивление себе. Многие монастыри были опустошены, ни один монах не осмеливался показываться на улицах столицы. Художники между ними получили запрещение писать иконы, и если однако же вопреки запрещению, они продолжали заниматься этим делом, то подвергались телесному наказанию. Так например случилось с монахом Лазарем. Руки иконописцев были опаляемы при помощи раскаленных железных досок. Не меньшим бедам подвергали себя и ученые защитники иконопочитания. Император сам вступал с ними в диспуты и горе было тому, кто не убеждался доводами Феофила. Так двое братьев, Феофан и Феодор, родом из Иерусалима, за подобное преступление не только были наказаны двумястами ударами палок, но им начертан еще был на челе один греческий, содержащий насмешку, стих, почему они и получили название «начертанных» (γραπτοί). Также ученый монах Мефодий должен был в продолжение семи лет скрываться от ярости Феофила на одном острове, где он жил в пещере с двумя разбойниками. Но такие гонения нимало не останавливали иконопочитателей в них ревности; так, тот самый Лазарь, который наказан был палками, тотчас же с места казни спешит в храм Предтечи, который находился в Константинополе, и, исполненный религиозного воодушевления, начертывает здесь образ Иоанна Предтечи[218]. Такие факты должны были поднимать дух иконопочитателей.

И действительно поднимали, ибо уже в самое царствование Феофила при дворе его образовалась партия, которая желала восстановления икон. Во главе её состояла супруга Феофила, благочестивая Феодора, которая впоследствии сделалась известна тем, что окончательно восстановила иконопочитание в царстве византийском. Феофил своими мерами конечно заставил умолкнуть иконопочитателей, но он не мог вырвать с корнем того расположения к иконопочитанию, которое скрывалось в душах большинства народа. Семья, из которой вышла императрица Феодора, была проникнута благоговением к иконам. Не только сама Феодора была иконопочитательница, но и мать её Феоктиста старалась воспитать детей Феофила, своих внуков в преданности к иконопочитанию. С этою целью она брала этих последних к себе, показывала им образа, тайно хранимые ею, приучала их целовать оные, полагала оные на главы их для получения освящения. Феофил узнал обо всем этом; сама императрица едва успокоила своего разгневанного супруга, проведавшего о том, что она почитала иконы; что же касается детей своих, то Феофил воспретил им навещать их бабку Феоктисту. Смерть Феофила в январе 842 года, после чего императрица Феодора взяла управление государством в свои руки, разом изменила положение вещей. Вокруг императрицы сгруппировались лица, которые или с самого начала правления Феодоры или вскоре потом решительно стали содействовать восстановлению иконопочитания. Именно опекуны малолетнего императора Михаила III, сына Феофилова, были иконопочитателями. Так высший государственный сановник Феоктист был решительно того мнения, что следует восстановить иконы; другой опекун Михаила, дядя императрицы, Варда, также согласен был на это. Колебался только третий опекун Мануил, тоже дядя императрицы. Но и этот не долго колебался. Одно обстоятельство быстро изменило его расположение. Он впал в тяжкую болезнь; жизнь его была в опасности. К нему приходили многие монахи и лица духовные, чтобы навестить его, и в это время взяли с него обет, в случае выздоровления содействовать восстановлению иконопочитания. Мануил выздоровел и с этих пор сделался жарким сторонником Феоктиста по вопросу об иконах. Все названные лица однажды приходят к императрице и предлагают ей восстановить иконы. Императрица с своей стороны нимало не колебалась сделать это, но затруднялась, как поступить, когда некоторые сенаторы, епископы, а главное патриарх Иоанн держатся иконоборческого заблуждения. Поэтому для осуществления дела признано было нужным побудить патриарха: или присоединиться к иконопочитателям, или оставить патриаршую кафедру. Этим и занялись опекуны Михаила. Они отправили к патриарху одного чиновника с словами: «отовсюду приходят просьбы о восстановлении икон и в особенности со стороны монахов, почему ты или согласись на это и снова укрась храмы Божии, или если хочешь пребывать в заблуждении, выезжай на некоторое время из столицы в пригородное место, где я дожидайся монахов, которые придут наставить тебя на истину». Этим сделан был намек, чтобы Иоанн, если он остается при своих иконоборческих воззрениях, отказался от патриаршества. Но Иоанн мало расположен был к подобному шагу. Он захотел возбудить к себе в народе сочувствие клеветой, что будто бы его намеревались убить по приказанию императрицы; но эта клевета только скорее распутала дело. Она была опровергнута, и Иоанн должен был оставить патриарший престол. В патриархи теперь выбран был Мефодий, ученый монах, бывший исповедником при императорах Михаиле Косноязычном и Феофиле[219]. Настало время окончательного торжества иконопочитания над иконоборством.

Решено было собрать собор, который и состоялся в феврале 842 года. По воле императрицы для этого собора учеными мужами извлечены были из писаний св. отцев все места, которые говорили в пользу св. икон. Эти извлечения еще до собора прочитаны были пред лицами духовными и сенаторами; те и другие после этого высказались за восстановление икон. Самый собор, насколько известно о нем, подтвердил определения всех прежних семи Вселенских соборов, провозгласил иконопочитание делом законным, а иконоборцев подвергал анафеме. На том же соборе епископы, не желавшие отказаться от иконоборства, были лишены своих кафедр; их кафедры были отданы таким лицам, которые заявили себя исповедниками в предшествующее царствование. Императрица Феодора испросила от отцев собора разрешение иконоборческого греха своему мужу Феофилу, заявив, что в последние минуты жизни он показал раскаяние в своем заблуждении. Наконец собор определил, чтобы в память события восстановления икон при Феодоре, ежегодно в первый воскресный день Четыредесятицы совершался праздник православии, при котором положено было возглашать анафему на иконоборчество. В первый раз это торжество совершено было 19-го февраля 842 года; в этот же день снова воздвигнуты были иконы во всех церквах[220]. Торжество это, как известно, совершается в Церкви восточной и доныне.

Важнейшим богословом, раскрывшим истинное учение о почитании икон, в противоположность иконоборчеству, в эпоху последних иконоборцев был без сомнения Феодор Студит († 826 г.). В своих сочинениях он с силою раскрывает православное учение об иконах и опровергает противоположное заблуждение. Вот мысли св. отца касательно этого предмета. Иконоборцы в это время ни на что так не опирались, развивая свое учение, как на то, что Христос неописуем, разумея преестественное соединение в Нем двух естеств — Божеского и человеческого. Эту мысль иконоборцев Феодор разбирает до последних топкостей. Он писал: «если Господь наш Иисус Христос несомненно явился в человеческом образе и в нашем виде, то справедливо Он пишется и изображается на иконе, подобно нам, хотя по божественному образу остается неописуемым; потому что Он есть посредник между Богом н людьми, с охраняющий неизменными свойства обоих естеств из которых состоит. А если бы Он не был описуем, то перестал бы быть человеком, и тем более посредником, так как с уничтожением описуемости уничтожаются все однородные с ней свойства. Ибо если Он неописуем, то и неосязаем; а если осязаем, то вместе и изобразим, чему противоречить было бы глупо; ибо это свойства тела, подлежащего осязанию и изображению. И как Он будет неописуем, когда может страдать? Если же Он описуем и может страдать, то конечно нужно и поклоняться Ему в том виде, в каком Он изображается»[221]. Итак, пусть он (иконоборец) выступив научит, какое у него есть физическое основание и какая причина такой неизобразимости? Разве Христос не принял нашего образа? Разве тело Его не было составлено из костей? Разве зеницы очей Его не были ограждены веждами и бровями? Разве уши Его не были устроены с извилистыми проходами? Разве ноздри Его не были приспособлены к обонянию? Разве Он не был одарен цветущими ланитами? Разве устами и языком, губами и зубами, Он не произносил слов, не ел и не пил? Разве Он не был снабжен составами плеч, локтей и рук? Разве Он не имел от природы груди и хребта с голенями и ногами? Разве Он не оказывал движения при хождении, вверх, вниз, внутрь, вне, направо, налево, кругом? Разве Он не имел волос на голове и не облекал всего тела хитоном? Если же Он несомненно обнаруживал это, чего изображение в телесном виде служит неложным образом Его, то дерзость — утверждать, будто Христос неизобразим»[222]. Если же Христос человек, заключает Феодор, то очевидно, что может изображаться на иконе; первое свойство человека быть изображаемым; если же Он не изображается, то Он не человек, а бесплотный, и даже еще не пришел Христос, как пустословят Иудеи»[223]. Для доказательства своей мысли о неописуемости Христа иконоборцы выкопали следующее место св. Златоуста из похвального слова его св. Роману: «наш Христос стенами не ограничивается». Феодор берет на себя задачу опровергнуть подобную ссылку на Великого учителя. Он обращает внимание на то, что у Златоуста весьма ясно говорится о свойствах человеческой природы Христа, и выводит отсюда следствия противоположные тем следствиям, какие делали на основании Златоуста иконоборцы. «Сам Златоуст в одном месте говорит так: «Он Христос долу утомляется, а горе управляет стихиями; долу алчет, а горе наводит дожди; долу повинуется, а горе производит громы; долу предстоит «пред судилищем, а горе созерцает все». Посему если он и сказал: «наш Христос стенами не ограничивается», то только потому что не думал, что надобно точнее объяснить это изречение ради ныне свирепствующей ереси. Но очевидно, что утомляющегося, алчущего, повинующегося и предстоящего пред судилищем, Святый бес сомнения представлял изображаемым по телесному виду, или на стене красками, или на картине; объяснять же предметы столь очевидные ему не было причины[224]. Иконоборцы в опровержение иконопочитания позволяли себе глумиться над православными и замечали о них, что они почитают не только Христа, но, подобно Христу, и Его икону. Против злохулителей Феодор писал: Христос несомненно богопочитается, но досточтимая икона Его не богопочитается. Заметь, что у нас христиан, одно богопочитание одной св. и единодушной Троице приносится всею тварию видимою и невидимою. И нельзя сказать, что досточтимая икона Христова богопочитается. Одно из двух: или богопочитательность её включается в троическое богопочитание, что невозможно, так как нельзя делать какого-либо прибавления к Троице, иначе она окажется четверицею; или, если не включается туда, но сама по себе есть богоночитательность, то мы допускаем два богопочитания, и в таком случае что иное могут думать о нас, как не заключать отсюда, что мы сугубым богопочитанием почитаем тварь кроме Творца? Итак мы поклоняемся иконе Христовой, но не богопочитаем её»[225].

Феодор Студит, радуясь в свое время, что наконец окончил дни свои гонитель иконопочитателей, император Лев Армянин, восклицал: теперь «следует восхищаться не городу такому-то или такому-то, но почти, можно сказать, всей подсолнечной; ибо истребил Господь не Сиона царя Амморейского, и не Ога царя Васанского, царей малых и угнетавших малую часть Вселенной (Числ. гл. 21–24), а новоявленного и Великого дракона, опустошавшего великую часть Вселенной, змия коварного и шипевшего богохульством, мерзость запустения, сосуд гнева, сына Тавеилева (Ис. 7, 6), порождение Ахаава, полноту нечестия, противника всех святых. Да возвеселятся небеса и радуется земля (Пс, 95, 11); да искаплют горы сладость и холми правду (Иоил. 3, 18. Пс. 71, 3). Пал враг, сокрушен мучитель наш; заградишася уста, глоголющая неправедная» (Пс. 62, 12)[226]. Эти восторженные слова Феодора Церковь с еще большим правом могла возглашать после полной победы, совершившейся в царствование Феодоры, над свирепым врагом, каким было в продолжение столетия иконоборство с его тиранией, деспотизмом, презрением к святыне, пролитием многой крови.

Приложения к «Истории Вселенских соборов»

I. Первый Никейский собор по тексту Коптскому.

II. Константинопольский собор 448 года, против Евтихия. (Рассказ на основании актов IV Вселенского собора).

III. Собор Разбойничий 449 года, руководимый Диоскором, (Рассказ на основании актов тогоже IV Вселенского собора).

IV. Собор Разбойничий 449 года, в Сирском тексте.

V. Халкидонский IV Вселенский собор 451 года. (Рассказ на основании актов этого собора).

Никейский собор по тексту коптскому

Актов первого Вселенского Никейского собора, если под ними разуметь протоколы, т. е. точную запись всего происходившего на этом соборе, мы не имеем; не имеем не только в полном виде, но даже и в отрывках. Вероятнее всего, их никогда и не существовало. Все сведения о соборе Никейском почерпаются нами из сказаний древних церковных историков и немногочисленных указаний современников. Но известно: чем важнее, чем знаменательнее событие в истории, тем более неверных сказаний существует о нем. Так было и с знаменитым Никейским собором. Еще древность хотела пополнить для себя те немногочисленные сведения, какие существовали о соборе Никейском. Отсюда являлись сборники, в которых полнее, чем у историков и современников Никейского собора, рассказывалось это событие, и в которых истина перемешивалась с ложью и вымыслами. Замечательнейшим между ними был сборник, обязанный своим происхождением Геласию, епископу Кизическому в Проиондите, жившему в пятом веке, и явившийся с именем: Истории Никейского собора. В этом сочинении рассказана история царствования Константина Великого, история собора, где главную роль играет сказание о том, как философы спорили на соборе со св. отцами, и наконец помещено несколько посланий императора Константина. В новейшее время не раз издавались с именем актов первого Вселенского собора сборники разных правил, определений и постановлений, иногда многочисленных, которые будто бы обязаны своим происхождением самому Вселенскому собору. Мы разумеем издания в 16, 17, 18 столетии правил и определений собора Никейского, найденных на арабском языке на востоке. Правила и определения эти, благодаря строгой критике ученых, оказались в большинстве случаев неподлинными (т. е. все за исключением 20 правил и символа, несомненно принадлежащих собору и находимых в этих сборниках наряду с неподлинными документами). В начале нынешнего столетия издано было несколько отрывков из какой-то древней коптской истории Никейского собора. Именно ученый археолог Георг Цега (Zoega), датский консул в Риме, умерший в 1809 году, открыл несколько отрывков из указанного коптского сочинения о Никейском соборе и издал эти фрагменты в своем Catalogus codicum Coptieorum manuscriptorum musei Borgiani. По своему характеру и составу эти фрагменты не могут принадлежать I Вселенскому собору. Автор сочинения (Ревилью), заглавие которого мы написали выше, в некотором роде продолжает работу Георга Цеги. Он нашел фрагменты, касающиеся собора Никейского в Туринской библиотеке, писанные на папирусе на коптском языке, и теперь издает их в своем сочинении, о котором мы говорим.

Настоящий труд автора состоит собственно из двух отделов: в первом (род введения) говорится о значении, характере и т. п. открытых им фрагментов, во втором излагаются самые фрагменты на коптском языке с французским переводом.

[186] Genesius. Liber (1) Regam, р. 26–27. Edit. Bonn.

[187] Genesius. Ibidem.

[188] Genesius, р. 17. Gedrenus. Compendium Historiarum, pars II, p. 59 (Edit. Bonn).

[189] Neander. Allgemeine Gegchichte der Christl. Religion und Kirche. Band II. S. 293 (Ausg. 1856). Georgius Monachus. Vitae imperatorum, p. 766–767 (Edit. Bonn.).

[190] Neander. S. 294. Гефеле в «Истории Соборов». Band IV, S. 3–4. (Ausg. 1860).

[191] Жизнеописание св. Феодора, помещенное в виде предисловия к изданию писем ев. Феодора Студита. Стр. 49–53. Изд. С.-Петерб. Академии, 1867 г. Жизнеописание это составлено современником, и поэтому есть важный церковно-исторический документ.

[192] Жизнеописание св. Феодора. стр. 53.

[193] Neander, S. 295.

[194] Письма Феодора Студита, т. II, стр. 6. 9. Изд. С.-Петерб. Академии, 1869 г.

[195] Там же стр.16.

[196] Neander, S. 296. Cedrenus, р. 56–7. Письма Феодора Студита, т. II, стр. 64.

[197] Жизнеописание св. Феодора, там же, стр. 55.

[198] Письма Феодора Студ., т. II. стр. 3–6.

[199] Гефеле в «Истории соборов». Bаnd IV, S. 5.

[200] Письма св. Феодора Студита, т. II. стр.69.

[201] Там же стр. 81. 82.

[202] Там же стр. 97.

[203] Там же стр. 153 — 4.

[204] Там же стр.614.

[205] Там же стр. 42.

[206] Там же стр. 48.

[207] Там же стр. 57.

[208] Жизнеописание св. Феодора Студита. Стр. 58–69.

[209] Письма св. Феодора Студита. Том II стр. 48.

[210] Там же стр. 53.

[211] Там же стр. 49. 57.

[212] Там же стр. 211.

[213] Жизнеописание св. Феодора Студита. Там же. Стр. 87–88.

[214] Письма св. Феодора Студита. Там же. Стр. 507–608.

[215] Гффеле, в «Истории соборов» В. IV. S. 37–38.

[216] Symeon Magister. Annales. P. 621 (Еdit. Bonn).

[217] Theophanes Continuatus. Chronographia, p. 48 (Edit. Bonn).

[218] Neander, S. 300. Theophanes Continuatus. Chronographia, p. 99–106.

[219] Theophanes Contionatus. Chronographiа, р. 90–91, 149–152.

[220] Theophanes Contin. 102–164. Гефеле в «Истории соборов», В׳ IV, S.103–104.

[221] Письма св. Феодора Студ. Том II, стр. 5.

[222] Там же, стр. 99.

[223] Там же, стр. 75.

[224] Там же, стр. 137.

[225] Там же, стр. 547.

[226] Там же, стр. 205.