История Вселенских соборов. Часть II. Вселенские соборы VI, VII, VIII веков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Краткие сведения о распространении монофизитства после IV-го Вселенского собора

Собор Халкидонский четвертый Вселенский восторжествовал над ересью монофизитской; для всех стало очевидным, чем отличается истина православия от ереси монофизитской, которая также выдавала себя за истину. Но это не значит, чтобы по окончании собора Халкидонского не стало более еретиков монофизитов в восточной Церкви. В умах многих монофизитство пустило такие глубокие корни, что их не мог истребить и собор Халкидонский. В некоторых местах еще продолжали храниться предания собора разбойничьего 449 года. Что действительно было так на самом деле, это показали беспорядки, нестроения и даже открытые возмущения в разных церквах, какими встречены были догматические определения Халкидонского собора, тотчас по его окончании.

Первым местом на Востоке, где Халкидонский собор встретил себе сопротивление, была церковь Палестинская. Сюда пробрался один из Александрийских монахов Феодосий, который был в Халкидоне во время деятельности здесь собора; с ним явились в Палестину и другие монахи, также бывшие свидетелями торжества православия в Халкидоне; они то и посеяли первые семена раздора в Церкви иерусалимской[1]. Упомянутый нами Феодосий был человек в высшей степени недостойный. Еще ранее этого времени, он как злодей был изгнан из монастыря, был самим Диоскором за преступления наказан розгами и в посрамление возим на осле по городу[2]. Лишь только Феодосий и другие монахи прибыли из Халкидона в Палестину, как начали разглашать здесь самые нелепые клеветы против собора: они начали утверждать, что собор исказил веру, что он учил почитать во Христе двух сынов, допустил во Христе два лица, как делали несториане, и что он провозгласил веру отличную от той, какую заключили отцы в символах (Деян. IV, 411. 437). Главными приверженцами Феодосия в его противлении собору сделались несведущие монахи, в палестинских пустынях[3]. Таких монахов собралось около него до 10000[4]). Под предводительством Феодосия они начали открытое возмущение. Монахи, оставивши свои монастыри и пустыни, составили толпу под предводительством Феодосия, напали на Иерусалим, производили здесь пожары, убийства, отворили темницы, заперлись в городе. Так как их цель состояла в провозглашении монофизитства, то они требовали от всех в Иерусалиме и окрестностях, чтобы соглашались с их учением, возгласами и подписями, анафематствовали Халкидонский собор, папу Льва и всех членов собора Халкидонского (Деян. IV, 411. 423). Феодосий провозгласил себя архиепископом иерусалимским. Истинный же архиепископ иерусалимский Ювеналий был лишен престола и удалился из города. Самая жизнь его подверглась опасности. Начались низвержения с архиерейских кафедр и других епископов Палестины. Вместо низверженных возводились на кафедры сторонники монофизитов. Священнические места занимались монахами приверженцами Феодосия. Дерзкие монофизиты осмеливались даже на самые убийства епископов; так от руки их погиб епископ скифопольский Севериан вместе с некоторыми другими епископами. Не довольствуясь убийством православных священников, они еще позволяли себе ругаться над телами убитых. Так убивши одного диакона, они лишили его христианского погребения, влачили его по улицам и позорно издевались над ним (Деян. IV, 411. 412. 418. 419). Когда слух о таких дерзких поступках Феодосия и его приверженцев достиг до слуха императора Маркиана, он отправил против них вооруженную силу. Боясь справедливого мщения за свои дерзости, Феодосий и его сторонники покидают Иерусалим, отправляются в Синайский монастырь, производя по дороге новые беспорядки и рассеивая семена монофизитского учения. Достигнув Синайскаго монастыри, Феодосий с его соучастниками и здесь не оставался бездеятельным. Он нашел себе доверие у простодушных монахов здешних, клеветал на Халкидонский собор и не без успеха. Император грамотами старался вразумить уловляемых ересью Феодосия синаитов, разъясняя им, кто такой был Феодосий и что в действительности сделано собором Халкидонским; наконец просил всех содействовать к поимке такого бунтовщика и нечестивца, каким был Феодосий (Деян. IV, 412. 413. 441. 442). С другой стороны, тот же император помогает истинному архиепископу иерусалимскому Ювеналию возвратиться на свою кафедру и водворить нарушенный порядок в округе. Порядок был восстановлен, но споры между монофизитами и православными не прекращались здесь. Иные из монофизитов доходили до такого ожесточения, что хотели скорее принять смерть, чем уступит истине.[5]

Другою страною, где на самых же первых порах был отвергнут собор Халкидонский и поднято знамя монофизитства, был Египет. Здесь монофизитство разразилось еще сильнее, еще бурнее, чем в Палестине, и это совершенно понятно. Не даром Диоскор, виновник разбойничьего собора, был Александриец. Не один он был в Египте мыслящим по-монофизитски; монахи, которых привел с собой Диоскор на собор разбойничий 449 года, и которые показывали себя жаркими исполнителями его воли, были первыми ревностными монофизитами в Египте. На самом соборе Халкидонском 13 епископов египетских отказались подписать православное послание папы Льва, под тем предлогом, будто бы они не могли этого сделать без соизволения своего архиепископа. Понятно, что подобные епископы, возвратившись из Халкидона в свое отечество, мало могли служить интересам собора Халкидонского. И в самом деле в Египте, тотчас же по заключении собора Халкидонского, обнаружились сильные монофизитские движения. Эти движения замечательны в истории церковной: они впоследствии привели к тому, что в Египте образовалась отдельная монофизитская церковь. Зерно бунтовавших здесь против собора Халкидонского составляли, как и в Палестине, монахи в Александрии и её окрестностях (Деян. IV, 409). В Египте разнеслась нелепая молва, что собор Халкидонский изменил древней вере и ввел какую-то новую веру; заблуждающиеся упорствовали в этой мысли и «накопляли зло ко злу» (Деян. IV, 409–10. 415). Народ Александрийский легко поддался влиянию монофизитствующих; он по самой своей природе склонен был ко всякого рода возмущениям и без по рядкам. «Чернь всегда такова, что легко воспламеняется яростью и пользуется всяким поводом к произведению беспорядков, но преимущественно пред всякою другою такова была именно чернь Александрийская; она была многочисленна, состояла из людей грубых и разноплеменных, дерзких и склонных к порывам. Всякий желающий, ухватившись за малейший случай, мог возбудить этот город, к народному восстанию, вести его и двигать куда угодно״[6]. Следовательно, Александрийское народонаселение представляло удобную почву для развития беспорядков по поводу собора Халкидонского, как скоро нашлись вожаки у него; а в таких вожаках недостатка не было. В царствование Маркиана возмущение в Египте состояло в. следующем: когда на соборе Халкидонском низвергнут был Диоскор, то на его место назначен был архиепископом Александрийским Протерий. Город разделился; одни приняли Протерия, другие, монофизитски настроенные и слышать не хотели о новом архипастыре, продолжали считать архиепископом Диоскора и даже требовали возвратить его на Александрийскую кафедру. Возмущение выразилось в том, что народ, расположенный к Диоскору, большими толпами отправился к дому начальника города; когда отряд войска хотел остановить возмущение, мятежники начали бросать в воинов камнями и обратили их в бегство. Обессиленное множеством бунтовавших, войско принуждено было запереться в одном храме, переделанном из Сераписова капища, но народ поджег здание и войны сделались добычею пламени. Префект города Флор дал знать об этом императору Маркиану, а сам между тем закрыл для бунтующего народа театры, бани, и лишил его обычной даровой раздачи хлеба. Император прислал в Александрию две тысячи войска. Возмущение мало-помалу потухло[7]. Но не надолго. Смерть императора Маркиана (в 457 г.) принята была египетскими монофизитами за благоприятный случай к новому возмущению против православного епископа Александрийского Протерия и собора Халкидонского. Душою бунта был Александрийский пресвитер Тимофей, прозывавшийся «неистовым» (Деян. IV. 4.82; он назывался также элур, что значит кошка). Он собрал около себя несколько епископов, которые подобно ему были проникнуты монофизитскими идеями; вошел в связи со многими монахами, особенно из подгородных, подобно ему отторгшимися от Церкви православной по поводу собора Халкидонского (Деян. IV. 469. 489), и начал свои истинно разбойнические действия. Тимофей начал с того, что вместе с своими единомышленниками «анафематствовал Халкидонский собор», провозгласил низверженным архиепископа Протерия, рукоположил себя при помощи двух епископов, сочувствующих ему, в архиепископы Александрии. Затем открылся целый ряд церковных и общественных беспорядков в Египте. Тимофей посвятил новых епископов и клириков для церквей египетских из числа лиц ему приверженных. Ииротерий был убит: когда он в видах безопасности скрылся в крещальню, какие обыкновенно устраивались при храмах христиан в древности, несколько человек из партии Тимофея напали на беззащитного святителя и умертвили, не принимая во внимание ни святости места, так как христианские крещальни чтили даже и варвары и люди самые жестокие, — ни времени, так как убиение произошло в праздник св. Пасхи; убийцы однако же недовольствовались этим: «они влачили израненный труп по всем местам города, без милосердия поражали ударами бесчувственное тело, рассекли его на части и неудержались, наподобие собак, кусать внутренности этого мужа; наконец предавши останки тела его огню, рассеяли даже пепел его по ветру, превосходя в свирепости всех диких зверей». Тимофей, провозгласивши себя архиепископом, подбирает к своим рукам церковные имущества в Александрии, лишает церковного содержания бедных, пропитывавшихся от щедрот Церкви, раздает деньги своим единомышленникам. Он рассылает своих приверженцев по другим городам для преследования епископов православных. Он анафематствовал и Протерия и других епископов, державшихся определений Халкидонского собора; к их анафематствованию присоединил и имя св. Кирилла Александрийского. Но этого всего было мало для Тимофея, — он вычеркнул из церковных диптихов (помянников) имя Протерия и поставил вместо него имя Диоскора. Православных клириков, в особенности посвященных рукою Протерия, лишил мест, выгнал из города, запретил своим приверженцам иметь с ними какое бы то ни было общение; положение изгнанных и находящихся в постоянном страхе за свою жизнь православных клириков было поистине печально, — они должны были «проводить жизнь боязливее зайцев и лягушек. (Деян. IV, 462–475). От разбойнической мести монофизитов не спаслись и «монастыри, издавна прославившиеся православною верою, мужеские и женские: он приказал их разрушить» (Деян. IV, 481). Свою злобу на православных Тимофей изливает даже на предметы бездушные, но напоминающие о Протерии и вообще православных. Так самые седалища епископские, на которых восседал Протерий, он приказал разломать и сжечь, а св. алтари в церквах, если они были освящены Протерием, велел измыть мореною водою, как оскверненные (Деян. IV. 487). Наконец обе партии Александрийской Церкви, православная и монофизитская, обратились к императору Льву I (457–474 гг.), каждая прося себе защиты и покровительства (Деян. IV. 466–490 ид.) Император Лев, как человек расположенный к Халкидонскому собору, стал иа стороне православных, изгнал Тимофея из Александрии в бедный Пафлагонский город Гангры[8]. Этим и закончилась первоначальная оппозиция Египта в отношении к собору Халкидонскому.

Третьим местом, где нашло себе благоприятный прием монофизитство, была Сирия с городом Антиохией во главе. Нужно думать, что главным виновником отпадения многих сирийцев от православия и непризнания ими собора Халкидонского был архимандрит Варсума, тот самый Варсума, который в качестве ревностного монофизита вызван был по мысли Диоскора на собор разбойничий, для участия в оном, и который еще до времени Халкидонского собора, по свидетельству отцов этого собора, производил беспорядки в Сирии, собрав около себя целые тысячи родственных ему по убеждениям монахов (Деян. IV. 63). Поэтому неудивительно, что здесь собор Халкидонский не был встречен должным сочувствием. Это обнаружилось в царствование Льва I, преемника Маркиана. Правителем Сирии, по воле Льва, сделался его родственник Зенон (впоследствии император). В свите Зенона прибыл в Антиохию и некто Петр Фуллон (что значит: сукновал), священник от одной церкви в Халкидоне. Будучи человеком монофизитских понятий, он нашел себе в Антиохии приверженцев; с ними восстал против тогдашнего архипастыря антиохийского Мартирия, довел своими смутами его до того, что оп отказался от самой кафедры антиохийской, сказав: «отрицается клира непокорного, народа непослушного, церкви запятнанной». Открывшеюся вакансией воспользовался Петр и провозгласил себя архиепископом антиохийским, в чем ему содействовал упомянутый нами Зенон. Главнейшими деяниями Петра Фуллона было следующее: он проповедовал, будто Сын Божий страдал по божеству, а не по человечеству, подвергал анафеме всех ему противящихся в этом и наконец приказал прибавить к богослужебной песни Трисвятому слова: «распныйся за ны». Такая прибавка с точки зрения монофизитской была естественна и последовательна; ибо если Сын Божий страдал по божеству за нас, как учили монофизиты, то, вследствие единосущия лиц Св. Троицы, с Сыном необходимо страдать должны были и Бог Отец и Дух Святый, а эту мысль и выражала прибавка в Трисвятому. Монофизитское правление Петра Фуллона церковью антиохийскою было непродолжительно, — он был сослан императором в ссылку[9]. Тем не менее Сирия сделалась гнездом монофизитства.

Наконец в самой столичной Константинопольской Церкви монофизитство не умерло, по окончании Халкидонского собора, по временам оно заявляло о том, что закваска его осталась и здесь. Сам ересиарх монофизитства Евтихий, как известно, вышел из одного из Константинопольских монастырей. Неудивительно, если, и по осуждении Евтихия, в Константинополе обнаруживаются так или иначе семена того же заблуждения. Именно: некоторые монахи Константинопольские тотчас же по провозглашении православия в Халкидоне объявляют себя против этого собора, пишут обширные сочинения в защиту монофизитства и против православия (Деян. IV. 430–431). Да и позднее не переводятся монофизиты в столице[10]. Некоторые из самых императоров византийских, своими указами и распоряжениями, частью прямо направленными к защите монофизитства, частью бестактными, с своей стороны подливали масло в огонь не только в самой столице, но и вообще на востоке. Так император Василиск (476–477 гг.) издает окружную грамоту (энкиклион), которою анафемствовался собор Халкидонский и его деяния; в ней читаем: «что нарушило единение святых Божиих церквей и мир всего мира, как-то сочинение Льва (папы) и все постановленное в Халкидоне для определения веры, в каждой церкви, где будет найдено, повелевается всюду находящимся епископам предавать анафеме и огню»[11]. Император Зенон (477–491 гг.) выдает грамоту единения (энотпкон) и в ней двусмысленно говорит о соборе Халкидонском, напр. «кто же мыслил и мыслит что-либо другое, противное вере, постановленное на Халкидонском соборе или на ином каком соборе, того анафемствуем»[12]. Император Анастасий (491–518 гг.) хочет ввести и в Константинопольской Церкви известную монофизитскую прибавку к Трисвятому: «распныйся за ны», как это было в Антиохии[13]. Все подобные действия императоров служили к большему и большему распространению монофизитства на востоке.

Спор о трех главах и пятый Вселенский собор

I. Происхождение спора

Отношение V Вселенского собора к III и IV Вселенским соборам. — Побуждения для императора Юстиниана к осуждению трех глав. — Содержание указа Юстинианова с осуждением трех глав. — Возникновение спора. — Возможность споров за Феодора Мопсуестского и против него. — Возможность споров за Феодорита Кирского и против пего. — Возможность споров за Иву Едесского и против него.

Пятый Вселенский собор[14] ее имеет дела с какими-либо новыми ересями, подобно Вселенским соборам предшествующим и последующим. Его задача уже; его деятельность совпадает с деятельностью III и IV Вселенских соборов, потому что он имеет в виду частью монофизитов, частью несториан, в особенности первых. Он разрешает спор о трех главах или трех лицах, уже умерших, но которые своею предыдущую деятельностью и учением продолжали производить соблазн в Церкви. Лица эти — Феодор, епископ Мопсуестский, Феодорит, епископ Кирский, Ива, епископ Едесский; все они умерли в V веке. Они известны были тем, что принимали прямое или не прямое, но все-таки решительное участие в появлении и развитии ереси несторианской и в борьбе этой ереси против православия. Но несмотря на это, никто из них не был осужден ни на соборе III Вселенском, на котором решался вопрос о несторианском учении, ни на соборе халкидонском, который имел случай обсуждать образ деятельности Феодорита и Ивы и отчасти вмел повод выразить свое суждение и о Феодоре Мопсуестском. Память об этих трех лицах, как не вполне православных, не исчезла ив VI веке, в котором был V Вселенский собор. Больше всего о заблуждениях этих мужей помнили монофизиты, враги Церкви. Выискивая случай всячески вредить интересам православия, они разглашали, что Церковь держится ереси несторианской, потому что она не осудила и не осуждает Феодора Мопсуестского, Феодорита Кирского и Иву Едесского, — укоряли церковь в скрытой приверженности к несторианству. «Еретики (монофизиты), но свидетельству одного современника, поносили священников церкви, как последователей Нестория» (Деян. вс. соб. т. V, стр.51). В особенности монофизиты нападали на IV Вселенский халкидонский собор, столь им неприязненный, — так как на нем было произнесено осуждение на монофизитское учение, — нападали потому, что он не выразил осуждения против Феодора, Феодорита и Ивы и таким образом, как заключали монофизиты, выказал себя приверженцем их воззрений, близких к несторианству. Таким образом хотя эти названные лица и давно уже сошли с поприща исторического, давно уже умерли, однако же Церковь не могла забыт о них; монофизиты напоминали ей о них, ко вреду для достоинства и спокойствия церкви. С другой стороны и другие еретики прошедшего пятого века также сохраняли твердую память о Феодоре, Феодорите и Иве. Несториан было много в восточной Римской империи, между тем именными императорскими указами сочинения Нестория изъяты были из публичного употребления; при таких обстоятельствах для поддержания и распространения своей ереси несториане прибегли к такому средству: вместо сочинений Нестория они стали изучать и распространять сочинения тех церковных писателей, которые во всех или некоторых сочинениях проводили несторианския мысли, являлись приверженцами этой ереси, каковы именно и были — Феодор, Феодорит и Ива (Д. V, 31. 32). Это в свою очередь беспокоило Церковь не менее того, как и нападки, какие делались монофизитами на православие, по поводу этих трех лиц.

Для того, чтобы отнять у одних (монофизитов) повод к нападкам на церковь, у других (несториан) средства к утверждению в своей ереси, Церкви надлежало произвести свое осуждение на Феодора, Феодорита и Иву за то, что ими написано и сделано в пользу несторианства и вопреки интересам православия. За это-то дело и принимается Церковь, по внушению тогдашнего императора Юстиниана. Дела церкви были предметом самых ревностных попечений этого императора; в этом отношении он был вторым Константином Великим. За делами церкви он готов был забывать свои прямые обязанности государственные. Одною из пламеннейших забот этого императора было воссоединить с Церковью многочисленных монофизитов, живших в империи византийской, и на единстве религиозном основать единство и прочность гражданскую, в которых нуждалось государство. С этою целью император принял на себя труд составить обширное богословское сочинение, в котором он хотел доказать неправоту мнений монофизитских и чистоту веры и убеждений церкви православной. Намерению этому однако не суждено было осуществиться; сочинение оставлено в стороне и приняты были другие средства в видах воссоединения монофизитов с православными. При дворе императора находился в числе приближенных к нему лиц некто Феодор Аскида, архиепископ Кесарии Каппадокийской. Архиепископ этот пользовался большим влиянием на Юстиниана В своих личных целях он начал указывать императору другое, более легкое и более верное средство к цели, чем составление сочинения, направленного против монофизитов; он доказывал ему, что стоит только произнести анафематствование на Феодора, Феодорита и Иву[15], на которых доселе не было произнесено осуждения, и из-за которых монофизиты смотрят подозрительно на православие и собор Халкидонский, — в мир церковный водворится; монофизиты охотно перейдут к церкви, император покроет себя вечною славою. Совет императору понравился[16]. Были достаточные основания придавать полную важность такому совету. В самом деле, в 533 году при одном случае одна из партий монофизитских прямо заявляла, что главною причиною, почему монофизиты не хотят принимать собор Халкидонский, состоит в том, что на нем Феодорит и Ива признаны за православных, несмотря на их несторианство[17].

Руководясь внушениями Феодора Аскиды, которыя столь согласовались с его намереним так или иначе обратить монофизитов в православие, с другой стороны без сомнения и имея в виду отнять у несториан средство к распространению своего лжеучения, Юстиниан издал указ, около 544 года, которым он подвергал анафеме Феодора Мопсуестского со всеми его сочинениями и учением, Феодорита Кирского за его сочинения, направленные в свое время против св. Кирилла Александрийского и III Вселенского собора, Иву Едесского за его послание к некоему Марию Персу, из которого можно было видеть несторианские склонности этого епископа. Указ этот не дошел до нас; в каких именно выражениях Юстиниан осуждал этих трех глав[18], об этом можно судить только по отрывкам из указа, какие сохранились у современников. О Феодоре в этом указе говорилось: «если кто не анафематствует Феодора Мопсуестского и учение его, равно и тех, кто мудрствовал или мудрствует подобно ему, тот анафема»[19]. Об Иве же говорилось так: «если кто нечестивое послание к Марию, которое, говорят, составлено Ивою, считает православным, является защитником оного послания и не подвергает его анафеме, несмотря на то, что оно худо отзывается о св. Кирилле, порицает 12 анафематств Кирилловых (против Нестория) нападает на первый Ефесский (III всел.) собор, защищает Нестория, хвалит Феодора Мопсуестского, тот анафема»[20]. Вероятно подобным же образом, как об Иве, указ отзывался о Феодорите Кирском[21].

Указ издан был Юстинианом с тем, чтобы его подписали и приняли все представители церковной власти, и чтобы, таким образом, он получил общее церковное значение. Но это не так было легко сделать, как представлялось Юстиниану. Указ вызвал великое смятение и споры в Церкви. Истинные причины, которые вызвали это смятение, эти споры, состояли в том, что о каждом из названных лиц-Феодоре, Феодорите и Иве можно было действительно спорить: кто знаком был с церковной историей прошедшего пятого века, тот всегда мог находить основания для того, чтобы или соглашаться с указом Юстиниана, осуждать Феодора, Феодорита и Иву, или защищать их. И вот по издании указа Юстинианова явились порицатели его, но нашлись и защитники; возгорелся спор. В жизни и деятельности трех глав и в отношении Церкви к ним легко можно было находить основания для осуждения и не осуждения каждого из них. История давала богатый материал и в пользу, и против трех глав. Рассмотрим, в чем состоят эти основания.

Феодора Мопсуеетского можно было осуждать, но с другой стороны его можно было и защищать. Его можно было осуждать: Феодор был учителем еретика Нестория, если не в собственном, то в переносном смысле, т. е. Несторий несомненно воспитался на сочинениях Феодора и из них усвоил еретические убеждения. Учение Феодора ничем существенно не отличалось от несторианского. Он вооружался против церковного учения, что от св. Марии Девы родился Бог Слово; допускал, что между Богом Словом и человеком Христом во время земной жизни было единение не полное; он отличал в лице Богочеловека храм (человечество) от обитающего в нем Бога, противился названию: Богородицу, которое усвояла церковь св. Марии Деве и пр.[22]. Церковь пятого века, когда развилось и распространилось несторианство, хорошо понимала сродство учения Феодора с Несториевым, и в лице того или другого ее представителя произносила свое слово осуждения против сочинений Феодора. Св. Кирилл, борец против Нестория, в одном послании так отзывается о Феодоре: «Феодор был отцем зломыслия Несториева; сочинения его заключают хуления гораздо худшие Несториевых» (Д. V. 132). В другом послании, писанном к Акакию, епископу Мелитинскому, тот же Кирилл так отзывается о Феодоре: «некоторые удивляются тому, что принадлежит Феодору (написано Феодором) и что содержит в себе конечно равную и даже гораздо более худшую болезнь несчастий (чем Несториева). Ибо не Феодор был учеником Нестория, но последний был учеником первого; они как говорят одними устами, так и один яд изрыгают из своего сердца. Феодор имел хульный язык и перо послушное ему» (Д. V. 173). В послании к самому императору Феодосию младшему Кирилл прямо называет Феодора «отцом несчастия Несториева» (Д. V. 174), и старается вызвать императора принять меры против сочинений Феодора (Д. V, 133). Кирилл кроме этого писал сочинение против заблуждений Феодора, в котором он не находит довольно слов для изображения и изобличения лжеучений Феодора. Здесь он между прочим писал: «Феодор хулит таинство Христа н как бы порицает Бога Слово за то, что Он ради нас благоволил потерпеть истощение. Он величается над неизреченною премудростью, почти говоря вместе с иудеями Спасителю всех: о добре деле каминие не мещем на тя, но о хуле» (Иоан. 10: 33). И в другом месте: ужасеся (в оригинале http://azbyka.ru/biblia»? Jer.2:12 в книге ст.25 ужаснися) небо о сем (Иер. 2:12)! О невыносимое злословие! о язык говорящий нечестие против Бога и ум крайне надмевающийся! И еще: «трезвитеся пьяные от вина вашего; перестань воздвигать на высоту рог свой и говорить на Бога неправду (Пс. 74:6)! Доколе ты будешь ругаться над страждущим Христом» (Д. V. 111–112, 117)? Св. Прокл архиепископ Константинопольский, с своей стороны подобно Кириллу вступает в борьбу с еретическими мнениями Феодора Мопсуестского. Он составил сочинение, в котором собрал извлечения из книг Феодора, заключающие в себе еретические мнения, и послал его в Антиохийский церковный округ с тем, чтобы эти мнения были анафенатствованы, при чем, впрочем, не было у помянуто самого имени Феодора (Д.133). В то время решительною борьбой с мнениями Феодора ознаменовывает себя епископ Равула в Едессе, в Месопотамии. Его ревность становится тем понятнее, когда возьмем во внимание, что Месопотамия сделалась гнездом несторианства, здесь поселились Несториане, и начали переводить сочинения Феодора на сирский, персидский и армянский языки. Равула, требуя Кириллова содействия в борьбе с учением Феодора, писал ему: «какая-то скрытая болезнь застарела на востоке, подобно неизлечимой ране, истощающая тела Церкви и весьма многим неизвестная, а у тех, которые как будто ревностны к учености, тайно уважаемая, ибо епископ Киликийский Феодор, муж умеющий убеждать, иное говорил на трибунале церкви и иные козни на погибель изложил в сочинениях» (Д. V, 137). Государственная власть времен св. Кирилла также не оставалась безучастною зрительницею распространения учения и сочинений Феодора Мопсуестского: она вооружалась на них прещениями. В «Деяниях» пятого Вселенского собора встречаем два указа, которые изданы были Феодосием младшим против Феодора, вместе с Несторием[23]. В одном указе этого императора читаем: «учение нечестивого и заразительного Феодора (и Нестория) показалось нам омерзительным; подобным образом и все, кто следует его заблуждению и соглашается с его нечестием, справедливо и сами заслуживают тоже название и облекаются срамом. Поэтому сим нашим законом мы повелеваем, чтобы те, которые по всей земле находятся в согласии с нечестиивейшим и несостоятельнейшим учением Феодора, от ныне назывались симонианами. Пусть никто не дерзает читать или иметь у себя или списывать святотатственные книги, изложенные Феодором (и Несторием), противные правому учению и изложению епископов, собравшихся в Ефесе (на III вс. собор). Надлежит, чтобы эти книги были отыскиваемы со всем тщанием и найденные были публично пред всеми сжигаемы» (Д.V, 141–142). В том же роде полагаются угрозы п в другом указе то тоже императора на учение и сочинения Феодора Мопсуестского (Д.V, 143–144). Почитатели Феодора в своем уважении к этому лицу выходили из пределов законности, к соблазну для истинных сынов церкви. Вот какой был случай в городе Кире, в Антиохийском патриархате, в царствование предшественника Юстинианова Юстина. Распространилась молва, что епископ города Кира Сергий совершил какое-то небывалое празднество в честь Феодора Мопсуестского и других представителей несторианства. Правительство было поражено неожиданностью такого известия. Началось расследование дела; слух подтвердился; епископ Сергий был лишен своей кафедры (Д.V, 329–330; 353–355). Все эти вышеизложенные нами факты, говорящие не в пользу Феодора, могли быть обращаемы и действительно обращались как средство к осуждению этого епископа, после того как Юстиниан своим указом поднял вопрос о Феодоре. В этих фактах партия порицателей Феодора находила богатый материал для осуждения и порицания памяти Феодора.

Но и партия защитников Феодора не оставалась ни при чем: в её распоряжении также могли быть факты, которые давали достаточные основания для охранения памяти Феодора от порицаний и анафематавования. Феодор умер (428 г.) прежде третьего Вселенского собора (431 г.), на котором рассматривалось учение Нестория, родственное с учением Феодора. Таким образом хотя его идеи и были не православны, он умер, пребывая в мире с св. церковью. Два Вселенские собора III и IV, хотя имели некоторые поводы выразить свое суждение о не православия Феодора, однако же не сделали этого, как бы считая это незаконным и неправильным. Главный руководитель III всел. собора Кирилл, конечно, хорошо знал родство идей Феодора с несториевыми мнениями, однако же вопроса о Феодоре не поднимал на соборе, быть может потому, что Феодора не было в живых в это время. Когда на соборе III Вселенском был представлен и прочтен символ, выдаваемый за символ Феодора, хотя в нем были выражения не совсем точные в догматическом отношении, отцы собора не произнесли осуждения на символ[24]. Это обстоятельство казалось защитникам Феодора весьма благоприятным для памяти его; собор, казалось, своим молчанием ограждал от порицаний символ Феодоров. В выгодном для Феодора свете приверженцы его старалась выставить 10-е деяние Хадкидонского собора, на котором рассматривалось дело Ивы Едесского, при чем на соборе был прочитан такой отзыв о Феодоре из послания Ивы: «тиран нашего города (еп. Равула) под предлогом веры наказывает не только живых, но и тех, которые давно отошли к Богу. Один из сих последних есть блаженный Феодор (Мопсуестский), проповедник истины и учитель церкви, который не только при жизни своей обращал еретиков к истинной вере, но и после смерти в своих сочинениях оставил сынам церкви духовное оружие. Его-то дерзнул он (Равуда) открыто анафематствовать пред церковью, его, который по ревности Божией не только свой собственный город от заблуждения обратил к истине, но и отдаленные церкви научил своим учением» (Д. IV, 227–8).[25] Собор Халкидонский, выслушивая эти хвалы Феодору, ничего не сказал против них. Это могло давать повод поклонникам Феодора защищать его, как лицо, похвалам которого не счел долгом противоречить собор Вселенский. Подобные люди могли в пользу Феодора истолковать и то, что от Ивы собор Халкидонский требовал произнести анафему на Нестория, а ничуть не потребовал анафемы на Феодора, не смотря на сродство учения обоих лиц (Д. IV. 244). Это можно было истолковать так: собор Халкидонский не считал законным анафематствовать Феодора. Но это еще не все, в чем можно было находить опору для защиты Феодора, из чего можно было видеть, что церковь как бы еще охраняла память Феодора от осуждения. Известно было, что и порицатели Феодора из 4-го века, каковы св. Кирилл, св. Прокл, император Феодосий младший, щадили память Феодора. В то время, когда Кирилл и Прокл. после III Вселенского собора начали борьбу против Феодора и против его сочинений, как зараженных несторианством, появились и другие борцы против того же Феодора, но борцы неразумные, не рассудительные, которые в своем противодействии Феодору заходили так далеко, что даже и православные мнения его провозглашали еретическими; это были монахи и клирики из Армении и Персии, зараженные монофизитством[26]. Они обратились к Проклу и самому императору с прошением, в котором энергически умоляли их подвергнуть осуждению Феодора: «просим, дабы было у вас единство против Феодора и святотатственных глав и мнений его и тех, которые думают или учат подобному. Просим, чтобы чрез вас осужден был по имени, еще прежде осужденный безъменно (т. е. в сочинении Прокла против Феодора), более Нестории святотатственный в различном нечестии Феодор» (Д. V. 130). Составители прошения писали: «мы определили признать Феодора уклоняющимся во всём от правоты догматов» (Д. V. 128). Голос этих неразумных противников Феодора, мысливших монофизитски, заставил быть более осторожными, более мягкими в отношении к Феодору прежних жарких порицателей его, именно Прокла и Кирилла. К этому присоединились и другие обстоятельства, которые также требовали особенной осторожности от вождей православия в образе деятельности против Феодора. Мы имеем в виду указать высокое уважение, каким имя и сочинения Феодора пользовались в целом обширном патриархате Антиохийском. Как оно было высоко и глубоко у Антиохийцев к Феодору, это видно из следующих фактов. Антиохийская церковь, как скоро узнала, что Кирилл и Прокл поражают проклятием Феодора, начала заступаться за честь этого представителя антиохийской богословской школы. Кириллу писали, что Феодор во многом учил согласно с Афанасием Великим, Василием Великим, Григорием Богословом, что если осуждать Феодора, то придется осуждать и этих величайших учителей церкви. Кирилл узнал, что церковь Антиохийская сильно заволновалась при известии об анафематствовании Феодора; начались в церковном Антиохийском округе сходки христиан, на которых народ провозглашал: да умножится вера Феодора! Так веруем, как Феодор! (Д.V. 400–401). Этого мало: архиепископ Антиохийский Иоанн и епископы его округа собрались на собор, на котором положено было твердо стоять за Феодора и ходатайствовать за него пред Проклом и императором Феодосием. С этою целью собор составил следующее защитительное за Феодора письмо к Проклу: «наши души поражены, что распространяются клеветы не только против живых, но и против блаженного Феодора, добре отошедшего от сей жизни, против Феодора, который 45 лет блистал своим учением, ниспровергая всякую ересь, который умер совершивши многие борьбы с ересями и написавши 10000 книг, который был в уважении у священников, царей и народов и считался у них первым. Теперь же поднялось смятение не только между нами (епископами), но и между всем народом христианским; не проходит ни одного церковного празднества без замешательства, поднимаются восстания против нас самих, и все потому, что. не хотят слышать, чтобы подвергались анафеме умершие отцы»[27]. С подобным же сильным письмом в защиту Феодора обращается собор Антиохийский и к Феодосию младшему. В нем между прочим говорилось: «священный император, если найдется что-либо темное в сочинениях его (Феодора) или других лиц, за это не следует порицать непременно. Кто жизнь свою окончил наилучшим образом, тем мы должны воздавать полную славу и судить о них не на основании того, в чем обвиняют их. Да и возможно ли, чтобы учители церкви, будучи людьми, избегли клевет? Даже самое Евангелие, и то еретики перетолковывают в своих видах, извращая божественные слова. Вот что говорим мы все епископы антиохийские, собравшиеся на собор»[28]. При такой ревности, с какою отцы церкви антиохийской отстаивали Феодора, представителям духовной и светской власти в империи ничего не оставалось делать, как в видах мира церковного уступить до известной степени друзьям Феодора по вопросу о нем. Так именно и было. Кирилл пишет к Иоанну архиепископу антиохийскому, успокаивает его относительно Феодора, называет Феодора «мужем удивительным, приобретшим величайшую славу», не одобряет тех, которые «вопиют против него, ненавидят его; он называет таких стремящимися неизвестно на кого и поражающими воздух» (Деян. V. 168–9). В другом послании к самому Проклу Кирилл относится снисходительнее, кротче прежнего к памяти Феодора; прямо высказывается против авафематствования Феодора. Вот что писал он к Проклу: «самый третий Вселенский собор не подвергнул анафеме его, Феодора, по имени для того, чтобы некоторые, относящиеся с уважением к этому мужу, не отделились от церкви. Благоразумие в этом есть прекрасное и мудрое дело, ибо если бы он был в живых и благоприятствовал хулам Нестория или хотел бы подавать голос за то, что он написал, то он и в собственном лице подвергся бы анафеме. А так как он отошел к Богу достаточно, как я думаю, чтобы только нелепо написанное им было отвергаемо теми, которые имеют правые мысли» (Деян. V. 403). «Скройтесь вы сами, натягивающие луки против праха, ибо нет того, кто обвиняется вами. Я уступаю тем, кто говорит, что грешно ругаться над умершими, хотя бы они были мирские, и еще более над теми, которые отошли от жизни в епископском сане» (Деян. V. 170. 403). С своей стороны и Прокл начал иначе относиться к вопросу об осуждении Феодора. До нас сохранились отрывки письма его к Иоанну антиохийскому, в котором он пишет: «когда я писал тебе, что должно анафематствовать Феодора или кого-либо другого из умерших уже? Когда я сообщал тебе, чтобы имена Феодора и других лиц были анафематствованы? Они отошли к Богу; излишне тех подвергать оскорблению по смерти, на кого при жизни мы не возводили никакой вины»[29]. Император Феодосий издает указ, которым он в свою очередь хочет оградить честь и имя Феодора от проклятий. Этот указ обращен к Иоанну антиохийскому; призывая в нем всех к миру и спокойствию, император пишет: «пусть никто не осмеливается предначинать что-либо против тех, которые скончались в мире с церковью»[30].

Спорить таким образом о Феодоре было возможно; противники Феодора могли в предшествующей истории указывать одни факты, а защитники другие.

Не менее было возможности спорить за и против Феодорита Кирского. Жизнь и деятельность его были исполнены треволнений: его можно было с одинаковым правом выставлять и еретиком, и ревностным православным. В порицание Феодорита могли указывать на следующие факты из истории его жизни. Пред третьим Вселенским собором, во время его и вскоре после него, Феодорит оставался приверженцем несторианства[31]. Приверженность его к Несторию с ясностью можно видеть из некоторых писем его, писанных к разным липам и самому Несторию. Так в письме к этому последнему он писал: «с тем, что несправедливо и противозаконно совершено было против твоей святости, я не позволю себе согласиться и тогда, если бы кто-нибудь отсек мне обе руки. В другом письме к одному никомидийскому епископу, Феодорит говорит: «на осуждение достопочтенного и святейшего епископа Нестория, которое, говорят, сделано, мы не должны давать согласия». В письме к Александру епископу иерапольскому, также говорит: «я и прежде говорил твоей святости, что если учение господина моего достопочтенного и святейшего епископа Нестория будет осуждено, я не буду иметь общения с теми, которые это сделают». О своем отношении к III Вселенскому собору в одном письме Феодорит объявляет: «я никаким образом не соглашаюсь на осуждение Нестория, которое постановлено в Ефеее» (Деян. V. 448–449). Феодорит, стоя на стороне Нестория и разделяя, хотя и не до крайности, учение этого еретика, в тоже время с яростью нападал на главного борца против несторианства — Кирилла Александрийского. Он разбирал знаменитое сочинение Кирилла — анафематизмы против Нестория и порицал Кирилла за его учение, считая его еретиком, последователем Аполлинария, который отрицал в Богочеловеке Христе душу человеческую и допускал страдание Христа по божеству. Приводим некоторые отрывка из полемики Феодорита против Кирилла. «Муж (т. е. Кирилл), которому поручено пасти и вверено такое стадо и повелено врачевать немощных овец, не только сам болен и весьма сильно, но и старался заразить болезнью и овец и хуже диких зверей терзает своих овец. Меня особенно сокрушает то. что под именем и видом благочестия и состоя в достоинстве пастыря, он изрыгает еретические и хульныя слова и возобновляет уничтоженное прежде пустое и вместе нечестивое учение Аполлинария». Самаго Кирнлла называет человеком «дерзким, коварным», его учение нелепостью, снопами еретических семян (Деян. II, стр. 126 — 7; 139). Яри другом случае, пиша в защиту Феодора Мопсуестского, которого опровергал Кирилл, Феодорит порицал Кирилла, этого защитника истины, с не меньшею яростью. Он писал; «что воспламенило в тебе, защитник истины, столько ревности, что ты так и столько высокопарничаешь против Феодора и представляешь его нечестивейшим язычников и вместе иудеев и содомлян? Что нового (еретического) сказал Феодор, что ты забросал его столькими хулами, приказывая ему обуздывать язык, а сам пустил его бежать без узды? Какою нескладною речью, как с похмелья, и сколько хулений ты излил против него!» (Деян. V, 148). Кирилл в свою очередь, опровергая возражения, какие представлял Феодорит против него, делает самые строгие отзывы о характере и учении епископа кирского. Он писал против Феодорита: «ты, который разверзаешь против нас величественные уста, ты утонченно созерцаешь таинство едва-едва в бодрственном состоянии, как будто бы сквозь сон и в опьянелости». Кирилл называет его «клеветником, дерзким, коварным, блуждающим в непотребных умствованиях», и учение его «странными и противными истине словами, бесстыдным сопротивлением слову Божию, извращением догматов истины (Деян. II. 131, 143, 145, 155); наконец прямо объявляет его последователем Нестория: «ты усердный подражатель мерзости Нестория» (Ibid. 184). Таким образом склонность Феодорита к несторианству, его борьба с Кириллом, противление его собору Ш Вселенскому, и авторитетный отзыв о нем Кирилла давали сильное оружие порицателям Феодорита в споре о трех главах.

Но с другой стороны не без оружия в руках оставались в борьбе с противниками Феодорита и защитники его чести и памяти. Феодорита с полным правом можно было отстаивать, как мужа послужившего благу церкви и как приверженца православия. Феодорит не остался на всегда слепым приверженцем Нестория; когда характер деятельности и учения Кириллова выяснился для Феодорита, он перестал враждебно относиться к Кириллу и собору III Вселенскому, воссоединился с Вселенскою церковью. Когда же начало развиваться монофизитство, он сделался первою жертвою происков монофизитов; сделался исповедником за православие, ибо собор разбойничий 449 года лишил Феодорита епископского сана, а император Феодосий II сослал его в ссылку[32]. Но важнейшим обстоятельством, каким можно было пользоваться для защиты Феодорита — должно было быть оправдание Феодорита на соборе Халкидонском, IV Вселенском. Дело было так: Феодорит на соборе разбойничьем лишен был епископства; собор Халкидонский по прошению Феодорита, должен был пересмотреть этот приговор, что им и сделано было в 8-м деянии. Лишь только явился Феодорит на это заседание, отцы потребовали: пусть Феодорит тотчас анаффматствует Нестория. Феодорит на это объявил, что пусть прочтутся документы, на основании которых теперь разбирается его дело, и отцы увидят, что он не погрешает в вере. Отцы снова повторили свое требование: «мы не хотим ничего читать, анафематствуй сейчас Нестория». Тогда Феодорит сказал: «я и воспитался между православными и научен православно и проповедовал православно, и не только Нестория и Евтихия, но и всякого человека, не право мудрствующего, отвращаюсь и «читаю отлученным». Но отцы не удовлетворились таким объяснением и говорили: «ясно скажи: анафема Несторию и учению его, анафема Несторию и друзьям его!» Феодорит продолжал уклоняться от такого решительного анафематствования на Нестория. Епископы снова восклицали: «скажи ясно: анафема Несторию и одинаково с ним думающим». Феодорит, вместо исполнения требований, заявил, что он изложит сначала, как именно он верует. Отцы прервали его снова, восклицая с негодованием: он еретик, несторианин, вон еретика. Теперь Феодорит без всяких уклонений ясно и выразительно произносит анафему на Нестория: «анафема Несторию и тому, кто не признает св. Деву Марию Богородицею, и тому, кто единого и единородного Сына разделяет на двух сынов. Так я мудрствую!» При этом Феодорит заявил, что он принимает догматическое послание папы Льва. Собор единодушно признал его оправданным. Отцы восклицали: «Феодорит достоин престола, православный учитель да приимет церковь, Феодориту епископу пусть будет возвращена церковь» (Деян. IV, 179–181). Из этого исследования дела Феодоритова, какое происходило на соборе Халкидонском, видно, что отцы собора встретили Феодорита подозрительно, считая его тайным несториапином, что Феодорит не вдруг произнес анафему на Нестория, а колебался и тем доказывал, что подозрения собора относительно его личности не напрасны (этим могли пользоваться во вред Феодорита противники его), но что наконец истина взяла верх в душе Феодорита над всякою склонностью к ереси, как и признали это отцы собора (а это было верным ручательством, которым могущественно могли пользоваться в своих интересах защитники этого епископа). Защитники Феодорита, принимая во внимание приговор собора Халкидонского над них, могли указывать на осуждение Феодорита, какого требовал указ Юстиниана, как на прямое сопротивление этому собору, как на стремление поколебать авторитет его, как на вредную попытку переменить уже решенное голосом всей церкви. Притом в пользу Феодорита современники Юстиниана с правом могли указывать на то, что он своими богословскими сочинениями слишком много послужил церкви, чтобы осуждать его за немногие сочинения, написанные им не в пользу православия, и что он умер в мире с церковью. Следовательно и о Феодорите спорить было можно: церковь знала за ним не мало непохвального; но знала и много похвального.

Третье лицо, о котором поднимается спор в церкви, по издании указа Юстинианова, содержащего в себе осуждение трех глав, был Ива епископ едесский. Его жизнь давала много доказательств и в пользу его несторианства и в пользу его православия. Вскоре после собора III Вселенскаго, сделавшись епископом едесским, Ива стал известен, как приверженец мнений Нестория, старался о переводе сочинений несторианских на сирский язык и приносил явный вред церкви, в чем и был укоряем Проклом (Деян. V. 182. 232). Кроме того собирались два поместные собора для рассмотрения между прочими преступлениями Ивы и еретических несторианских его воззрений, в Берите и Тире (около 448 г.). На соборе в Берите на него донесено было, что он несторианин и св. Кирилла называл еретиком (Деян. IV. 211). Здесь же один из обвинителей рассказывал следующее о нечестивых мнениях Ивы: «есть обычай в св. Церкви, по котором у Ива в день Пасхи или за день раздает клирикам собственноручно кое-что для праздника. Намереваясь делать это, он прежде беседует и таким образом раздает. Он беседовал пред всеми клириками, присутствовавшими для принятия того, что раздается для праздника. Произнося беседу, он сказал: «не завидую Христу, сделавшемуся Богом, ибо насколько сделался Он, сделался и я». Чтобы понять это изречение в настоящем смысле, нужно принять во внимание, что, если Ива мыслил несториански, то мог сказать эти слова, основываясь на учении о разделении во Христе двух естеств (Деян. IV. 214–215). На соборе в Тире он обвинялся, как мыслящий неправо, учащий иному вопреки учению благочестия, т. е. по несториански (Деян. IV. 188). Подобные обвинения, какие возводились на Иву в его время, должны были выставлять его, как человека подозрительного по отношению к учению веры. Но однако же ни собор в Берите, ни собор в Тире не объявил его еретиком. На первом соборе, когда его обвиняли в том, что он называл Кирилла еретиком, Ива сознался, что он действительно называл его еретиком но только тогда, когда еще не произошло примирения между ним (Кириллом) и Иоанном архиепископом антиохийским (по поводу осуждения Нестория); когда же Кирилл и Иоанн, в ведомстве которого жил Ива, примирились между собою и первый истолковал свои анафематизмы, соблазнявшие епископов антиохийскаго округа, мы, заявил Ива, были во взаимной переписке с Кириллом и общении с ним (Деян. IV. 220–221). Что касается до обвинения, какое возводилось на Иву на том же соборе, что будто он публично в проповеди говорил: «я не завидую Христу» и пр., то Ива решительно отвергал силу этого обвинения. На соборе он говорил: «анафема говорящему это и клевещущему; ибо я это не говорил. Нет, я дозволю рассечь себя десять тысяч раз, чем сказать эти слова; мне даже не думалось этого» (Деян. IV. 214). На соборе в Тире Ива также защищал себя против обвинение в неправославии и не без успеха. Собор удовлетворился его объяснениями, именно когда он торжественно обещался в своей едесской церкви проклясть Нестория и тех, кои увлекались его сочинениями или его словами, когда объяснил, что он подобно Иоанну антиохийскому примирился с течением времени с Кириллом и считает III Вселенский собор собором, движимым от Духа Святого и равным с Никейским I Вселенским собором (Деян. IV. 189). Однако дело о чистоте веры епископа Ивы на этом не окончилось. Обвинителями его оно было перенесено на собор Ефесский 449 года или разбойничий, где искания обвинителей увенчались успехом. Ива был лишен епископства, разумеется потому, что собор этот признал его мыслящим по несториански. Окончательный суд но делу Ивы постановлен был уже на соборе Халкидонском в 9 и 10 его заседании. Приговор собора разбойничьего касательно Ивы признан здесь не имеющим никакой силы и значения (Деян. IV. 19З-4; 236–7). Для того, чтобы испытать степень православия Ивы, Халкидонский собор потребовал от него, чтобы он проклял Нестория и Евтихия, что Ива и исполнил с готовностью и полною искренностью. Халкидонские отцы говорили ему: пусть он анафематствует Нестория и Евтихия и их учение. Ива отвечал: «я уже письменно анафематствовал Нестория и его учение и ныне анафематствую его десять тысяч раз. Ибо что однажды сделано в удовлетворение (собора), то хотя бы делалось десять тысяч раз, не причиняет скорби. Анафема и самому Несторию и Евтихию. Анафемагствую и всякого, кто мудрствует не так, как мудрствует этот святой собор» (Деян. IV. 245). Кроме того на соборе Халкидонском прочитано было заявление клириков едесской церкви, что Ива был православен. «Да будем мы прокляты, писали они, если мы знаем, что Ивою сказано было нечто противное кафолической вере» (Деян. IV. 230–231). После этого Ива, как муж неподозрительный в отношении к православию, был восстановлен в своем епископском достоинстве.

Все эти, изложенные нами, факты касательно Ивы могли давать пищу для неодинаковых суждений о нем; с одной стороны было несомненно, что было время, когда Ива подобно Феодориту являлся противником Кирилла и III Вселенского собора; но с другой стороны не могло быть сомнений и в том, что Ива свои заблуждения очистил исправлением себя и объявлен человеком мыслящим правильно от самого Халкидонского собора. Если обращали более внимания на первый период его жизни и на показания его обвинителей, то могли осуждать его; если же более обращали внимания на второй период его жизни и на приговор о нем Халкидонского собора, могли оправдывать и защищать его. Значит спорить и об Иве было можно. Впрочем все эти факты могли иметь только второстепенное значение в споре об Иве. Главным предметом спора по поводу Ивы было его послание к Марию Персу[33]. Это послание в числе доказательств несторианских воззрений Ивы было представляемо обвинителями этого епископа и ранее IV Вселенского собора, было читано и на Халкидонском соборе. Послание это было такого содержания, что на нем можно было настраивать и обвинение против Ивы и защиту его. Первая половина послания прямо и решительно говорила против Ивы, во вред ему. Здесь 1) Кирилл порицался самым недостойным образом; он описывался смутотворцем и еретиком. Ива писал: «произошел спор между двумя человеками — Несторием и Кириллом. Они написали один против другого пагубные книги. Ибо Несторий. сказал в своих книгах, что блаженная Мария не есть Богородица, так что многие думали, что он был последователь Павла Самосатского (еретик III в.), который говорил, что Христос был чистый человек. А Кирилл, желая опровергнуть книги Нестория, погрешил и оказался впавшим в учение Аполлинария. Ибо он говорил подобно ему, что сам Бог Слово сделался человеком, так что не было различия между храмом, т. е. человечеством Христа, и Обитающим в нем, т. е. Божеством. Он написал двенадцать глав о том, что естество божества и человечества Господа нашего Иисуса Христа одно. Это полно всякого нечестия» (Д. IV. 225; V. 233). 2) О соборе Ефесском третьем Вселенском письмо отзывается с неуважением; деятельность его оно считает выражением личных происков Кирилла и причиною нескончаемых волнений в церкви. Ива писал: «вследствие прений положено было собраться в Еффсе и сообща рассудить о книгах Нестория и Кирилла. Но прежде чем все епископы, которым повелено было собраться, прибыли в Ефес, этот Кирилл, предупредив, овладел слухом всех посредством какой-то отравы, ослепляющей очи мудрых. Он воспользовался ненавистью, какую питали к Несторию, и без суда и следствия низложил его. От этого произошла великая скорбь; епископы были во вражде с епископами и народы с народами. Каждый преследовал ближнего своего, как врага» (Д. IV. 226–7. V. 234–5). 3) В своем письме Ива превозносит Феодора Мопсуестского, несмотря на его еретические мнения, такими похвалами, какие были совершенно неуместны в устах человека истинно православного, при чем порицает тех, кто, стоя на точке зрения православия, осуждал сочинения и учение Феодора. В письме читаем: «многие, не имея пред очами страха Божия, под предлогом ревности о церквах спешили привести в действие вражду, которую скрывали в сердцах своих. Один из таковых есть тиран нашего города (т. е. епископ Равула). Он под предлогом веры не только наказывает живых, но и тех, которые давно отошли к Богу. Один из сих последних есть блаженный Феодор, проповедник истины и учитель церкви, который не только при жизни своей обращал еретиков к истинной вере, но и после смерти оставил сынам церкви духовное оружие. Его-то, Феодора, дерзнул он, на все дерзающий, открыто анафематствовать пред церковью, его, который по ревности Божией не только свой собственный город от заблуждения обратил к истине, но и отдаленные церкви научил своим учением. И о книгах его повсюду было произведено много исследований, не потому чтобы они были чужды истинной веры, но по причине скрытой вражды, которую тот (Равула) имел против него за то, что он открыто обличал его на соборе» (Д. IV. 227–8. V. 235). Таково содержание первой половины письма; вторая же половина письма могла быть обращаема в защиту Ивы. В ней говорится о том, что Ива с сочувствием относится к примирению, которое после III Вселенского собора состоялось между Кириллом, защитником православного учения, и Иоанном Антиохийским (который ранее был сторонником Нестория), и после которого наступает в церкви мир и спокойствие. Т. е. вторая половина письма показывает, что Ива, если сначала и стоял на стороне несторианской, то впоследствии перешел на сторону православных. Здесь он писал: «Бог, всегда пекущийся о своей церкви, восхотел, чтобы сердце Кирилла умягчилось. Кирилл и Иоанн вошли в общение друг с другом; распря прекратилась; в церкви водворился мир. И в церкви нет раскола, но мир, как было прежде. Распря уже успокоилась и средостение вражды разрушено» (Д. IV. 229; V. 236).

Кроме того в послании заключается хоть краткое, но ясное, противонесторианское исповедание веры, из которого можно видеть, что учение Ивы, по крайней мере за позднейший период его жизни, было чуждо подозрений. Он говорит, что он научен и утвержден божественным учением, что «два естества, одна сила, одно лицо, которое есть один Сын Господь наш Иисус Христос» (Д. IV, 226. Д. V. 234). Теперь, если судить об Иве на основании этого послания, то можно было считать его заслуживающим порицания и снисхождения. И правду сказать, Ива за это послание более заслуживал осуждения, чем снисхождения, потому что и после того как он перешел на сторону православных, о чем говорит его послание, он однако же позволяет себе выражаться о Кирилле и III Вселенском соборе в тоне вражды. Как бы то ни было, собор Халкидонский, принимая во внимание другие свидетельства чистоты веры Ивиной, как мы заметили выше, оправдал Иву. Но самое это оправдание, когда поднялся во время Юстиниана вопрос об Иве, сделалось предметом не одинаковых толкований. В приговоре, который произнесли отцы халкидонские об этом епископе, спорящие стороны находили опору для защиты и осуждения Ивы (Д.V. 247–9). Одни (защитники Ивы) находили, что отцы собора признали Иву православным и самое его послание не предосудительным; другие (противники его) утверждали, что отцы собора не одобряли послания Ивы и смотрели на Иву, как на раскаявшегося еретика, и только потому заслужившего прощение собора. Основания для такого разноречия могли давать суждения отцев Халкидонского собора, в которых они выразили свой приговор о нем. Например, папские легаты и Максим патриарх Антиохийский, по видимому безусловно признали Иву православным; они говорили: «по прочтении хартии, мы узнали из заявлений епископов, что Ива оказывается невинным. Прочитавши его послание, мы узнали, что он православен» (Д. IV, 240–241). Другие отцы, произносившие свой суд над Ивою, иначе выразили свой приговор над ним, напр. Анатолий патриарх Константинопольский и Ювеналий патриарх Иерусалимский. Они говорили (слова Ювеналия): «божественное писание повелевает принимать обращающихся из еретиков. Посему мы находим справедливым оказать милосердие Иве, который притом стар, возвратив ему, как православному, достоинство епископства. (Д. IV. ibidem). На основании этих не одинаковых суждений об Иве, защитникам его казалось необходимым защищать не только лицо Ивы от осуждения, но и самое его послание; осуждать послание, казалось им, значило посягать на авторитет IV Вселенского собора. Наоборот, противники Ивы, обращая внимание на голоса Анатолия и Ювеналия, находили, что осуждением послания Ивина не только не наносится никакого оскорбления IV Вселенскому собору, а именно и делается то, что сделал сам собор.

Из раскрытых нами фактов касательно Феодора, Феодорита и Ивы открывается, что спор о трех главах имел большой запас материала. Как скоро издан был указ Юстиниана, спор мог возгореться и действительно возгорелся.

II. История спора о трех главах

Согласие епископов Востока на обсуждение трех глав. — Первоначальное сопротивление церкви западной осуждению трех глав: латинские духовные в Константинополе, епископ Африканский Понтиан и его по слание, — Римская церковь и послание в ней Феранда. — Стремление Юстипиана склонить папу Вигилия на осуждение трех глав, прибытие папы в Константинополь н поведение его здесь; папа склоняется к осуждению трех глав. — Дальнейшее сопротивление Запада осуждению трех глав: диаконы Рустик и Севастиан, Африканский и Иллирийский соборы. — Факунд и изложение его сочинения «в защиту трех глав». — Новые меры Юстиниана к достижению согласия церкви на осуждение трех глав: собор Мопсуестский 550 г., — религиозный указ Юстивиана с разбором возражений об осуждении трех глав. — Необходимость, нового Вселенского собора.

Своему указу, изданному в 554 году, в котором произносилась анафема на лицо и сочинения Феодора мопсуестского, на некоторые сочинения Феодорита и письмо Ивы к Марию Персу, император Юстиниан хотел придать общецерковное значение. С этою целью он потребовал, чтобы под ним подписались все представители церковной власти — патриархи и епископы. Но этого достигнуть было не легко. Мысль о том, что подобным осуждением наносится оскорбление собору Халкидонскому и даже колеблется авторитет его, одних из епископов сделала медлительными в исполнении императорского повеления и желания, других — явными врагами указа.

Патриархи восточные сначала приняли указ недоверчиво и колебались подписаться под ним, не только на короткое время. Впоследствии они подписались и начали действовать единодушно с императоров. Первое лицо, от которого император потребовал подписи указа, был патриарх Константинопольский Мина. Оп подписался не вдруг; он находил сначала, что осуждение трех глав, чего желал император, грозит опасностью авторитету собора Халкидонского. Но потом он подписался на условии, что юн признает свою подпись недействительною, если папа Римский не согласится на подпись указа[34]. Другой восточный патриарх Зоил Александрийский подписался под указом Юстиниана также не без колебаний и только после понуждений со стороны Юстиниана[35]. Третий патриарх восточный Ефрем Антиохийский сначала объявил себя врагом указа Юстиниана, отказался от подписи его, и только опасность лишиться своей патриаршеской кафедры побудила его исполнить требование[36]. В подобном же отношении находился к указу при издании его и патриарх Иерусалимский Петр. Он объявил пред Иерусалимскими монахами, что кто подпишет указ, тот враг Халкидонского собора. Но наконец и он согласился исполнить волю императора[37]. За этими главами церкви так или иначе подписались и прочие епископы Востока[38]. Таким образом согласие на осуждение трех глав на востоке императором было приобретено. Большая часть церкви поддержала, хотя и не без колебания, волю Юстиниана.

Иначе отнеслась церковь западная к указу. Запад, как один человек, поднялся на борьбу с ним. Это противление своей воле император встретил прежде всего в самом Константинополе от латинских духовных: апокрисиарий (поверенный) папский в Константинополе Стефан по издании указа императорского прервал церковное общение с патриархом Миною и запрещал другим иметь общение с ним, после того как узнал о подписи Миною указа. Против указа восстал и епископ Дакий Медиоланский, который был в это время в столице востока[39]. Но это было только начало сопротивления указу, которое нашло себе поддержку на всем западе. С особенною׳ ревностью сопротивлялись осуждению трех глав епископы африканские. Когда и от них потребовали подписания указа, они выказали себя решительно против указа. От лица епископов африканских императору было написано послание епископом Понтианом, в котором он высказал свое несогласие с намерением Юстиниана. В этом послании, после приветственных слов императору, Понтиан писал: «из вашего последнего указа мы узнали, и это нас сильно смутило, что мы должны осудить Феодора, сочинения Феодорита и письмо Ивы. Сочинения их нам мало известны. Бели они дойдут до нас и мы прочтем их, а равно и другие сочинения противные правой вере, то мы осудим их, но не самих авторов, уже умерших. Если бы они живы были доселе и не захотели осудить своих погрешностей, то только в таком случае они сами могли бы подлежать справедливому осуждению. К чему послужит осуждение наше, если они не могут исправиться в своих заблуждениях? Боимся, государь, чтобы, осуждение их не послужило в пользу монофизитов; и как бы не желая пренебрегать небольшим, не придти к большей ереси и затруднениям. Да и к чему нам вести войну с умершими? Они пред лицем Судии истинного, выше которого нет другого судии. Оставь, государь, мир церквам! Осуждая уже умерших, ты должен будешь наказывать и живых за непослушание, и за них дать ответ Тому, Кто придет судить живых и умерших»[40]. В Риме указ императора также встретил сопротивление. Когда Римскому папе Вигилию сделался известным указ Юстиниана, он не подписался под ним, но вместо того заставил двух своих диаконов (Пелагия и Анатолия) осведомиться у африканских епископов о том, как смотрят они на вопрос об осуждении трех глав. В ответ на этот вопрос ученый карфагенский диакон Фульгенций Ферранд написал послание в Рим, в котором высказал свое несогласие с указом Юстиниана и которое сделалось руководительным для церкви Римской[41]. Главные мысли, которые высказаны Феррандом в его послании, следующие: 1) согласиться с указом Юстиниана значит нападать на авторитет собора Халкидонского. «Не должно отметать суд, переменять суждения древних отцев, которые собирались в Халкидоне. Не должен собор, относительно которого не было никакого сомнения столь много лет, вдруг терять свое уважение; определения его не могут оставаться твердыми, если затронуть хоть одну часть его и почтут достойною порицания. Все, что утверждено на этом соборе, должно иметь постоянно твердость. Если кто захочет поколебать одно в соборе, тот колеблет все его определения. Если в определениях веры этого собора как бы некая вода сладкая истекла из уст прежних епископов , то каким образом возможно, чтобы из тех же самых уст по делу Ивы епископа истекла не вода сладкая, а горчайшая желчи? Напрасно нам стали бы говорит: отцы Халкидонские в вере были хороши, но худо сделали, что приняли послание Ивы. Если одна часть соборной деятельности не одобряется кем-либо, грозит опасность, что будут не одобрять и весь собор. Апостол сказал: мал квас все смешение квасит (1Кор. 5:6). Поэтому если в целой массе определений святоотеческих откроется хотя небольшая доля кислой смеси, всю массу нужно будет признать вредною. Вот что один епископ города Юстннианы Карфагенской, — говорит Ферранд, — писал императору Феодосию: «как в делах божественных, так и светских ничто не будет удерживать своей крепости, если что-либо однажды должным образом решенное потомство возмечтает исправлять». И так каким образом снова будем обсуждать то, что уже обсуждено древле? Каждый обвинитель имеет право на апелляцию только тогда, когда может обратиться к высшему суду; но к кому обратимся в данном случае? Где мы найдем высших судей в церкви? Из каких стран или городов соберем мы епископов, которые были бы лучше прежних епископов, которые имели бы власть исправлять приговоры предков? Скажу еще: если подвергаются укоризнам определения Хадкидонского собора, то как бы не подвергся, подобной опасности и собор Никейский. Нужно помнить, что соборы Вселенские занимают по церковному авторитету второе место после книг св. Писания»[42]. 2) Умерших осуждать не должно. «Что пользы вести борьбу уже с умершими или производить смуты в церкви из-за таковых?‘ Если человек, будучи еще в живых, обвинен и осужден и прежде чем успел заслужить разрешение, взят от мира сего; то относительно такого человека не может быть сделано разрешение никем. Если же кто обвинялся в чем либо и потом получил разрешение и в мире с церковью отошел к Богу, такого суд человеческий не может уже осуждать»[43]. 3) Император своим указом делает насилие над совестью членов церкви. «Никто не может навязывать своего мнения другим иначе мыслящим. Конечно каждый может в видах утверждения веры излагать письменно, что он думает, но однако же не с тем чтобы: написанное им заставлять принимать других. Сколь много святые и достославные учители трудились в проповедовании слова, которых сам Господь чрез Духа мудрости «ведения призвал к научению верующих и к борьбе с еретиками, — но и они никогда не требовали подписи под своими книгами. Апостол говорит: пророки пусть говорят двое или трое, а прочие пусть рассуждают (1Кор. 14:29). Но он нигде не говорит: пусть подписываются, или пусть вынуждаются к подписи. Он повелевает прилежно испытывать изреченное, чтобы по легковерию не впасть в заблуждение. Никто не принуждается сказанное кем-либо принимать наравне с изречениями св. Писания, но предоставляется рассуждению каждого, что он примет, что отвергнет. Уже потому одному нет необходимости в подписке сказанного кем-либо, что этим отнимается возможность впоследствии мыслить иначе, хотя бы после истина и открылась во всем свете. Благочестивый исследователь отыскивает истину, но не спешит, чтобы отысканное им тотчас было принято другими, а еще сам готов согласиться с теми, кто лучше мыслит по данному вопросу[44]. Как принят был указ Юстиниана в Риме, так же, т. е. враждебно, он был принят и в других местах, напр. в Элладе в Иллирике[45].

Таким образом в начале спор о трех главах имел такое положение: восточная церковь приняла сторону императорского указа и согласилась на осуждение трех глав; напротив западная церковь заявила себя сопротивлением желанию Юстиниана. Общецерковного значения, как желал того император, указ не приобрел. Это побуждает Юстиниана действовать решительно в отношении к Западу. Так как во главе западных епископов стоял римский папа, как патриарх западный, то император и решился всеми мерами перетянуть его на свою сторону. Пока папа оставался вдали от столицы восточной, Константинополя, действовать на него в интересах дела было не легко; поэтому император вызвал тогдашнего папу Вигилия (547 г.) в Константинополь[46]. Но в первое время и в Константинополе папа показывал себя противником осуждения трех глав. Он позволил себе даже более того. Обласканный при дворе Юстиниана, окруженный почестями, папа не только не думал согласиться на осуждение трех глав, но даже свое мнение хотел навязать и всей восточной церкви. Поэтому, прибывши в Константинополь, он отлучил патриарха Константинопольского Мину на четыре месяца от церковного общения за его согласие на осуждение трех глав; с своей стороны Мина сделал тоже самое с Вигилием[47]. Неизвестно, какой оборот приняло бы дело, если бы папа оставался упорен в своем мнении по вопросу о трех главах. Но папа не мог не уступить; отчасти по слабохарактерности, отчасти по влиянию на него двора, отчасти в виду согласия восточных епископов на осуждение трех глав, и сам Вигилий согласился на осуждение их. Свое изменившееся мнение он высказал в обнародованном им документе, где он совершенно соглашался с волею Юстиниана и решением церкви восточной, осудил Феодора за его учение и сочинения, Феодорита за его некоторые сочинения, написанные против православия, и Иву за его известное письмо[48]. Когда папа Вигилий присоединил свой голос к голосу четырех восточных патриархов, казалось вопрос о трех главах приходил к концу, но этого однако же на самом деле не было. Согласие Вигилия на осуждение трех глав послужило на Западе к сильнейшему возбуждению сопротивления подобному осуждению. Измена папы Вигилия воззрениям, каких, как мы видели, держался Запад, вызвала западное духовенство на борьбу с самим папою, как отступником от веры. Сопротивление папе обнаружилось в самом Константинополе в лицах, принадлежащих к свите Вигилия. Таковы были диаконы Рустик, родной племянник папы, и Севастиан. Эти диаконы начали свое сопротивление распоряжению папы сообща, вступили в общение с другими противниками осуждения трех глав, ободряли тех, кто писал в подобном духе на Западе. Они стали осуждать Кирилла Александрийского, вероятно, за его старание подвергнуть анафеме сочинения Феодора, ревностно защищали сочинения Феодора, объявляли, что папа становился противником определений Халкидонского собора, писали письма в разные места, в которых доказывала неправильность осуждения трех глав и тем настолько возмутила церковь, что в некоторых местах дело между спорящими доходило до кровопролития. Они обращались с прошением к императору Юстиниану и доказывали ему, что современник IV Вселенского собора св. Лев папа был защитником сочинений Феодора Мопсуестского. За все это диаконы Рустик и Севастиан вместе со многими другими участниками их «заговора и скопа» лишены были своего церковного достоинства (Д. V. 337. 339. 340. 342). Этим дело сопротивления папе Вигилию не ограничилось. Чем более распространялся слух на Запад о поведении папы в Константинополе, тем более возрастали церковные смуты там. Епископы африканские оставались верными своему прежнему убеждению. Они собрали собор (в 550 т.), папу Вигилия за его согласие осудить трех глав отлучили от церковного общения, пока он не принесет покаяния, писали императору Юстиниану в защиту трех глав[49]. Иллирийские епископы также подняли свой голос в защиту тех же глав. Иллирийский собор (в 549 г·) написал также послание к императору, в котором доказывалась неправота осуждения трех глав; тот же собор осудил одного из епископов (Бенената) за то, что он осмеливался порицать три главы[50]. В отдаленной Галлии также обнаружилось церковное возмущение против папы, о котором распространился слух, что он идет вопреки постановлений своих предшественников (Д. V. 349 и др.); тоже было и в других местах (Д. V. 345).

Но самым сильным борцом против осуждения трех глав был на западе епископ африканский Факунд, который около этого времени издал свое обширное сочинение под заглавием «В защиту трех глав». В нем он вооружается всею своею ученостью и своим остроумием на защиту каждого из трех лиц, осуждение которых требовалось. Наложим главнейшие мысли этого сочинения. В защиту Феодора мопсуестского Факунд писал: Феодор умер в мире с церковью; он был хвалим мужами достоуважаемыми, целый собор антиохийских епископов писал в его защиту. О нем не произнес осуждении собор Халкидонский, когда читалось на нем послание Ивы, в котором осыпается похвалами Феодор; собор потребовал от Ивы, чтобы он произнес анафему на Нестория; что же касается до Феодора, то собор, несмотря на то, что слышал хвалы ему, не потребовал осуждения Феодора, значит собор щадил его[51]. Изыскивая основания для осуждения Феодора, напрасно ссылаются на пример Кирилла, который порицал Феодора. Кирилл порицал и защищал Феодора, — и притом: как будем следовать Кириллу в осуждении Феодора, когда это будет нападением на собор Халкидонский, на котором не осужден Феодор? Если в точности следовать по стопам Кирилла, пришлось бы порицать и осуждать и Иоанна Златоустаго, архиепископа Константинопольского; ибо когда Аттик архиепископ Константинопольский внес имя Иоанна в церковные помянники, Кирилл писал ему: «прикажи вычеркнуть имя Иоанна из списка епископов. Если же это позволительно, то позволительно внести и имя предателя Иуды в число имен апостольских». Теперь почему же в отношении к Иоанну Златоусту не следуете Кириллу, а в отношении к Феодору хочете следовать?[52] Напрасно делают, когда хотят осудить Феодора как еретика, принимая во внимание его заблуждения: еретик не тот, кто заблуждается, но тот, кто, будучи уличен в неправославии, однако же остается упорным[53]. Св. отцы, прежде чем осудить кого-либо как еретика, сначала увещевали его, чтобы он изменил свои мысли к лучшему; когда же он не образумливался, угрожали ему осуждением, давали ему срок на размышление, какой находили нужным. В этом смысле и Апостол говорит: еретика человека по первом и втором наказании отрицайся (Тит. 3:10). Как же осуждать Феодора как еретика, когда он умер. Не значит ли это поступать вопреки примеру отцев и к нарушению заповеди Апостола? И могут ли быть соблюдены правильные формы церковного судопроизводства? Пусть явится обвинитель против Феодора и в доказательство своего обвинения сошлется на сочинения его; но может ли он с клятвою подтвердить, что все, что выдается за сочинения Феодора, действительно написано Феодором? Потом, собор Халкидонский по делу Ивы, осужденного собором разбойничьим заочно, заявил: «никто да не судит отсутствующего», а вы хотите судить не только отсутствующего, но даже умершего. Неужели легче впасть в ошибку касательно живого, и труднее впасть в ошибку касательно умершего? Далее, на суде церковном каждый подсудимый может отрекаться, что он не делал того в чем его обвиняют, или как-нибудь объяснить дело к своей выгоде, или наконец отказаться от заблуждений, в каких обвиняется. Но Феодор не может воспользоваться всеми этими выгодами подсудимого живого. Разве Феодор, будучи в живых, не мог бы произнести осуждения на свои заблуждения, или, исправившись в своих мыслях, — считаться оправданным? Но какие средства к оправданию имеет Феодор при настоящих условиях осуждения? Наконец, сам Христос сказал: áще свя́жете на земли́, бýдут свя́зана на небеси́: и ели́ка áще разрешитé на земли́, бýдут разрешéна на небесех (Мф. 18:18). Этим дается знать, что как не должно по смерти разрешать тех, кто связаны были на земле, так не должно связывать по смерти тех, кто не были связаны на земле. Поэтому то св. отцы и запрещали судить тех, кто уже умерли[54]. В доказательство непозволительности осуждения Феодора Факунд ссылается также на то, что у Феодора в сочинениях много мыслей правильных, общих с замечательными из отцев церкви; поэтому осуждать сочинения Феодора значит осуждать и св. отцев писавших в одном и том же роде и духе с Феодором[55].

В защиту епископа Ивы и его спорного послания Факунд говорил: осуждение письма Ивы есть нападение на Халкидонский собор, а целость, неприкосновенность и авторитет этого собора защищает Юстиниан сам в одном своем указе, когда говорит: «св. Халкидонский собор мы принимаем и утверждаем». Если же собор Халкидонский, как и другие прежние Вселенские соборы, не должен подвергаться никакому нарушению, то, заключает Факунд, каким образом письмо Ивы может быть осуждено, как нечестивое и несторианское, когда этого не сделал названный собор?[56] Церковь с своей стороны также утверждает неприкосновенность собора Халкидонского, ибо и папа Лев и все восточные епископы утверждали, чтобы не было никаких добавлений к определениям его. Но император, несмотря на это, хочет сделать такие постановления относительно решенного на соборе, какие будут прямою прибавкою к нему[57]. Император в своем осуждении послания Ивы, рассуждает Факунд, впадает в преувеличение, говорит ложь. Он говорит: «послание Ивы все нечестиво и безбожно». Но разве нечестивы и безбожны здесь следующие слова: «церковь говорит, так и я научен от начала и утвержден божественным учением. Два естества, одна сила, одно лице, которое есть один Сын Господь наш И. Христос». Неужели исповедание двух природ в Христе есть безбожие и нечестие?[58] Говорят, что надлежит осудить Иву и предать анафеме, потому что он худо отзывается о св. Кирилле, писал против Кирилла и его 12 анафематизмов. Положим так; но в таком случае нужно осудить не одного Иву, но и св. Геннадия архиепископа Константинопольского и св. Исидора Пелусиота, потому что и они худо отзывались о Кирилле. Геннадий вот как писал против Кирилла: «горе мне от злых; увы, увы! я встречаюсь с какими то Кириллами египетскими и с какими богохульствами, какие богохульства я слышал! Кто даст мне плачь и очам моим слезы, и веждям моим воду?» (Иер. 9:18) Исидор Пелусиот писал Кириллу: «страсть притупляет остроту зрения, зависть же совершенно ослепляет. Допускай, чтобы дела подвергались справедливому испытанию. Сам Бог, хотя знает все прежде совершения, однако же попустил себе снизойти и видеть плачь содомлян, давая тем образец вам прилежного исследования. Многие из тех, кто собирались на собор Ефесский (ИИИ всел.), осмеивают тебя как в комедии, потому что ты не изыскивал того, что православно и Христово, но лишь отмщал за свои личные обиды. Говорят: ты действовал, как родственник Феофила (архиепископа Александрийского, враждовавшего против Златоуста) и подражатель его воли». Если осуждать Иву, хочет сказать Факунд, то нужно осуждать и Геннадия и Исидора; почему же не делают этого?[59] В защиту Феодорита[60] Факунд говорит очень немного; оправдание его он основывает на деяниях Халкидонского собора и отношении отцев этого собора к Феодориту[61].

[1] Евагрий. Церк. Истор. кв. 2. п. 5. Деян. Всел. соб. т. IV, стр. 410. Изд. 1-ое.

[2] Евагрий. Там же.

[3] Евагрий. Там же. Деян. IV, 411. 435.

[4] Гефеле в «Истории соборов» (В. II. S 545. Ausgabe 1856).

[5] Евагрий. Кн.2 Гл.5.

[6] Евагрий. Церк. Ист. кн. 2, гл. 8.

[7] Евагрий. Кн. 2, гл. 6.

[8] Евагрий. Кн. 2, гл. 11.

[9] Федор чтец. Церковная история, из книги 1, гл. 20–22

[10] Евагрий. Кн. 3, гл. 5.

[11] Евагрий. Кн. 3, гл. 4.

[12] Евагрий. Кн. 3, гл. 14.

[13] Евагрий. Кн. 3, гл. 44.

[14] История пятого вселенского собора и некоторые сведения для истории спора о трех главах изложены в V томе Деяний вселенских переведенных при Казанской Духовной Академии. Мы будем пользоваться первым изданием этого тома.

[15] Феодор Аскида был оригенист, т. е. последователь церковного учителя III века Оригена, заблуждавшегося в учении о Троице, происхождении душ человеческих, творении мира, искуплении и проч. А так как Юстиниан вел решительную борьбу с оригенизмом, то Феодор, чтобы пособить своей партии, указывая Юстиниану на необходимость осуждения трех глав, тем самым хотел отвлечь его внимание от орегенизма, направив оное в другую сторону. — Liberatas, Breviariam causae Nestorianorum et Eatycbianoram. Cursus patrologiae, Lat. Sesies, tom. 68 p. 1049. Facundus, pro defensione trium capitulorum. Cursus patrologiae, Migne, Lat. Series, tom. 67, pag. 532 627.

[16] Ibidem, и еще Евагрий, церковн. история, кн. IV, гл. 38.

[17] Гефеле в «Истории Соборов» (Baud 2, Ausg. 1856) стр. 777.

[18] Название глав Феодор, Феодорит и Ива получили не потому, что они были главами ереси неосторианской (напр. Ива был очень мало заметное лицо в несторианских движениях), а сотому что в указе Юстиниана каждому из них посвящена была отдельная глава или параграф; таких глав или параграфов, в которых говорилось об этих лицах, было три; отсюда спор происходил в начале собственно о тех главах указа Юстинианова, но вскоре этот первоначальный смысл выражения: три главы потерялся и главами стали называть самые лица Феодора, Феодорита и Ивы.

[19] Facundus. Ibidem, р. 582.

[20] Facundus. Ibidem, р. 667.

[21] Что в указе говорилось о всех трех лицах, это видно apud Faeundum, р. 527.

[22] Подробнее об учении Феодора будет сказано при изложении истории V вс. собора. См. «историю вс. собор.» епископа Иоанна, стр. 147–149. Выпуск первый, 1871 г. Москва.

[23] Если только эти указы действительно изданы были во времена Феодосия в том виде, как они читаются в Деяниях V вс. собора, т. е. если в них и прежде рядов с именем Нестория стояло имя Феодора, чего однако ученый Гефеле не признает. В.II, стр. 779.

[24] Гефеле. Ibidem. стр. 190–191.

[25] Деяний т. IV мы цитируем везде по первому изданию его.

[26] Гефеле, стр. 269, Деян. V, 126.

[27] Facundus, р. 709–710.

[28] Facundus, р. 715.

[29] Facundus, 728.

[30] Facundus, 717–718.

[31] А. Лебедева. Всвленск. соборы IV и V в, стр., 162–3. 192. С.П. 1896 г.

[32] Гефеле. ВII. S. 782.

[33] Епископ Гардаширский в Персии.

[34] К сожалению, известия о том, при каких условиях под писались епископы восточные, сохранились в свидетельствах только западных писателей, пристрастных в вопросе о трех главах; действительно ли так было дело, как представляют они-судить невозможно.-Facundus, pro defensione trium capitulorum, p. 625. Migne, Cursus patrol. Lat. series, tom. 67.

[35] Facundus, ibidem, p. 626.

[36] Facundus. Ibidem.

[37] Facundus. Ibidem.

[38] Liberatus, Breviarium causae Nestorianorum ot Eutychianorum, p. 1049. Migne, Cursus pari. ser. lat. tom. 68.

[39] Facundus. Ibidem. 623. 624.

[40] Pontiani, epistola ad Iustmianum. Migne, cursus patr. L. series, tom. 67, p. 994–998.

[41] Facundus, p.624.

[42] Fulgeutif Ferrandi epistola ad Pelagium et Anatolium diaconos urbis Romae, p. 922–926. Migne, Cursus patrol. Lat. ser. tom. 67.

[43] Ferrandi. Ibidem р. 926.

[44] Ferrandi. Ibidem р. 926 — 7.

[45] Facundas, р. 624.

[46] Об условиях прибытия папы Вигилия в Константинополь исторические известия не одинаковы: хронограф Феофан говорит, что папа потому прибыл в Константинополь, что Рим был взят Готами (Thеоphanes, chronographia, р. 496. Migne, cursus patrol. graeca ser. tom. 108); Гефеле в «истории соборов» на основании писателя 9-го века Анастасия библиотекаря рассказывает трагические обстоятельства, при которых папа, как пленник, отправлен был в Константинополь (Гефеле, Band. II, S.792); проще передает дело в своей хронике латинский писатель Виктор, когда говорит, что император распорядился, чтобы папа с поспешностью прибыл в столицу Юстиниана (Victor Tunnonensis, chronicon, р. 958. Migne, cursas patr. lat. ser. tom. 68).

[47] Theophanes, p. 496.

[48] Гефеле в «истории соборов». В.II. S. 794. 797. Документ, в котором папа выразил публичное свое осуждение трех глав, называется: Judicatam.

[49] Victor Tunu. p. 958.

[50] Victor Tunu. Ibidem.

[51] Facundi Hermionensis episcopi. Pro defensione trium capitulorum, p. 531, 583–4.

[52] Ibid. 607–810.

[53] Ibid. 771.

[54] Ibidem 778–788.

[55] Facundus, 793 и далее.

[56] Facundus, ibid. 561.

[57] Facundus, ibid. 574 и далее.

[58] Facundus, ibid. 566.

[59] Facundus, ibid. 571–4.

[60] Facundus, ibid. 637 и дал.

[61] Подробное и критическое изложение разбираемого сочинения Факунда см. в книге г. Доброклонского: «Сочинения Факунда в защиту трех глав». М. 1880.