Шторм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Что это значит? — сказал я. — Да ты с ума сошла, и сколько, по-твоему, будут стоить билеты туда и обратно?

Но тут выяснилось, что дешевле купить билет в оба конца, чем в один.

Это лишь подтверждает, что всюду сплошной бардак, если дешевле пролететь любое расстояние дважды, чем один раз. Ну и я не стал спорить с тем, чтобы переоформить заказ, это позволило сэкономить больше тысячи датских крон, зато пришлось безумно долго просидеть в конторе, еще эта бесконечная возня с бумагами, звонки и писанина — я чуть не поседел, — а еще и лететь на «Финэйр». Нашли что выбрать.

С другой стороны, в этом рейсе нет ничего такого особенного. Только страшно долго, около десяти часов с одной посадкой, такое, ясное дело, невозможно вынести, если время от времени не пропускать стаканчик-другой, так что когда мы приземлились, я был сильно навеселе. Но вот дети вели себя на удивление спокойно и не доставляли Стеффе особых хлопот, они подолгу спали, да и она тоже.

Мой родич Тони встретил нас в аэропорту в Миннеаполисе. Я его об этом попросил. Тони выглядел несколько иначе, чем я его себе представлял, этакая карикатура на американского фермера, с длинными и растрепанными седыми усами. Путь на самом деле оказался намного длиннее, чем я ожидал, мы ехали часов шесть, просто ужасно. В машине было жарко, душно и пыльно, какая-то колымага, старенький «вольво», — мне было непонятно, почему люди, живущие в ведущей стране автокультуры, в центре мировых технологий, ездят на этой скандинавской рухляди. Но Тони тем не менее очень гордился своей машиной и был убежден, что и мы должны ей гордиться, потому что мы с машиной соотечественники. Все мы из Скандинавии! Я собирался ему на это сказать, что мы, по счастью, не стали шведами, но передумал. Спросил только, не мог бы он включить кондиционер. Нет, не работает. И продолжил хвалиться машиной. «Осталось только купить танк!» — сказал он. «А зачем вообще покупать еще что-то кроме танка? — поинтересовался я. — В США любое оружие продается?»

Конечно, я был очень рад приехать в Америку. Ландшафт почти совсем плоский, ведь там «the great plains» — великие равнины, повсюду фермы, сплошные перекрестки. «Разве вы не рады, что оказались в Америке?» — спросил я детей. «Рады», — как-то жалко ответили они. Устали, бедняги. И боятся. И вдруг я сам испытал то же самое. Усталость и страх. Меня вдруг осенило, что это большая глупость. Такая мысль меня прежде никогда не посещала. Странно, однако. Это все усталость, подумал я, и похмелье. Но когда мы приехали в этот захолустный городишко Миннеота в Миннесоте, предчувствие лишь усилилось.

СТЕФАНИЯ

Конечно, я видела, что Эйвинду тоже не по себе. Несмотря на то, что большую часть дня я проводила в заботах о детях, чтобы они не скучали и не боялись. Там было как-то очень грустно, хотя это и Америка, куда Эйвинд всегда мечтал переехать. Сначала он, разумеется, восторгался всем, что видел, он всегда замечает много такого, чего я просто не вижу; «посмотри, как классно», — говорил он, например, про обычный перекресток, или старый магазинчик с вывеской «General Store»[36], или брошенную машину, которая уже начала зарастать травой, или о мареве над бескрайней степью, ярко-красном закате и стрекоте кузнечиков, — в первые дни он был в восторге от всего. Но потом нам стало ясно, нам обоим, что там нам нечего делать и у нас никогда не будет своего дома. Мы жили в комнате для гостей, где по полу ползали черепахи, а иногда раздавались всякие странные звуки, как бы из-под дощатого пола, жившие там люди почти все время молчали, и только по ночам иногда вдруг издавали странный смех, визгливый и протяжный. Но размышлять над этим мне было особенно некогда, я делала все, чтобы детям не было плохо, чтобы они чувствовали, что бояться нечего, что родители с ними и все будет хорошо, — я без конца читала им исландские и датские книжки, часов так по десять в день. А жена Тони Карла временами начинала помногу говорить, при этом у меня всегда складывалось впечатление, что она говорит все это не нам, поскольку она всегда поливала грязью каких-то людей, о которых мы даже и не слышали; мы сидели за столом, за кухонным или обеденным, — оба стола, плита и мойка попросту стояли в столовой — и ели на завтрак кукурузные хлопья, пили кофе или еще что-нибудь, а она часа два кряду болтала о каком-то Томе, Эвелин, Стеффи, еще о ком-то, что-то типа: «So I said to Steffie, now look here young lady, but oh no, oh no…»[37] И невозможно понять, о чем, собственно, речь, Карла повторяла это раз по двенадцать и трясла головой, иногда, когда она замолкала, Эйвинд пытался ее расспросить, но она ни разу не ответила, она попросту молчала, хотя, заглянув ей в лицо, можно было увидеть, что она едва сдерживает слезы. Вероятно, из-за того, что сказали эти Том, Эвелин, Стеффи, кем бы они там ни были. Карла не выпускала из рук тряпку и постоянно что-то вытирала, но никогда ничего не мыла, это точно, потому что тряпку она не мочила, просто собирала в нее живых и дохлых мух и прочих насекомых, сметала пыль с полки и землю с пола, а еще в доме были маленькие щенки, которые начали прыгать на стулья и столы и ходили повсюду, и за ними Карла подтирала все той же тряпкой и тут же, даже не сполоснув, убирала ею со столов и даже вытирала посуду, чуть сбрызнутую холодной водой.

ШТОРМ

Место, в которое мы угодили, было похоже, мягко говоря, на сумасшедший дом. Миннеота в Миннесоте. Кто-то высчитал, что это самая удаленная от моря точка, разве что еще в Сибири есть подобное место. И климат соответствующий: палящая жара летом и настоящая полярная зима. Никакого ощущения, что приехал в мировую державу, — можно подумать, что попал в Албанию или на Песцовое плато, да, больше похоже на Песцовое плато, там даже была исландская церковь; в девятнадцатом веке в этом ужасном месте оказалась одна из групп первых исландских поселенцев, бежавших от извержений и прочих бедствий. И вовсе не факт, что этим беднягам жилось здесь лучше, поскольку климат почти невыносимый, все так считают. Я знал, что у моих родственников есть дом, красивый дом, судя по фотографиям, и считал, что они вполне состоятельные люди, но на самом деле оказалось, что дом старый и подгнивший и поэтому почти ничего не стоит; наверное, столько же стоила бы квартира на цокольном этаже в западных городах или арендная плата за квартиру в Нью-Йорке на полгода. А Тони с Карлой переехали в это место из какого-то городка на востоке штата, потому что нашли здесь жилье себе по карману.

Зимой неделями и месяцами стояли морозы, пронизывающий холод, минус тридцать или даже ниже. И все промерзало, всюду остекленевшие и заиндевелые деревья, заиндевелые дома, земля звенит под ногами, сохранять тепло в этих старых рассохшихся и прогнивших домах обходилось очень дорого. Иногда разыгрывалась снежная буря, все вдруг заметало, в один миг, в Америке это называют blizzard, если едешь в машине, это настоящий ад, — как мне сказали, зимой в этом штате автомобилисты в такую пургу часто застревают, и мороз мед ленно забирает их жизни, нет никакого спасения, остается просто ждать, когда замерзнешь до смерти.

Одна лишь мысль о таком жутком конце не давала мне спать многие ночи. Услышав об этом, я отчетливо осознал, что здесь мне никогда не будет хорошо…

Легко представить себе, какая радость разольется по телу, когда наконец придет весна с солнцем и теплыми ветрами. Но даже весна — это обоюдоострый меч, мороз, конечно, ослабит хватку, но сначала, когда растает только самый верхний слой земли, а под ним все еще будет мерзлое, большая часть штата превратится в одно сплошное грязное болото, и если не хочешь увязнуть по колено, ходить нужно только по асфальтированным дорогам.

Но потом наступит время получше. Впрочем, всего на три-четыре недели, а потом новое бедствие, самое страшное из того, что обрушивается на несчастных жителей этого края. Мошкара. Москиты. Мы приехали туда в конце лета, когда, как нам сказали, стало сильно лучше. Но по мне, там просто невозможно было жить. Это все равно что попасть в ад. Я мог выходить на улицу только с закрытым ртом и глазами, но и это не помогало — они влезали в нос и уши, облепляли меня всего и пронзали, словно подушку для иголок. Оказалось, что я к подобным тварям очень чувствителен, и, в отличие от остальных, я не просто покрылся красными волдырями, у меня еще образовались нарывы, которые ужасно раздувались, на руках, лице, шее, ногах; и дочка оказалась в меня, а Стефания с сыном были погрубее, они переносили легче. Хотя в это трудно поверить, наступило время, когда вдруг резко стало лучше. Я завел там легкое знакомство с одним старым учителем, он точно был из исландцев, хотя и не знал ни слова по-исландски, — большой садовод, был у него сад с декоративными растениями, один у дома, один подальше в деревне, так вот, он мне сказал: «К счастью, уже снова можно работать в саду». И пояснил, что растениями можно заниматься четыре недели весной, после окончания зимы, но до того, пока мошкара не станет невыносимой, и максимум шесть недель осенью, когда мошкара разлетится, а мороз еще не вступит в свои права.

Об этих моих родственничках не хочу даже разговор заводить. Какой голью подзаборной они оказались. И у меня возникло чувство, что таковы все местные жители, одни бездельники, брошенные и сломленные люди; все, кто был способен хоть на малейшее движение, давно уже уехали. Там был всего один кабак, открывался он поздно, а закрывался рано, и по понятным причинам я проводил в нем немало времени. Более убогое место трудно себе представить. Садишься там за столик или у бара, берешь это американское пиво — fucking close to water[38], как говорится в анекдоте (what is similar with american beer and making love in a canoe?[39]), — неподалеку сидят еще какие-то люди, кто у бара, кто за столом, все молчат или бормочут что-то друг другу, сидя по двое, никакого интереса к пришедшему, никогда не услышишь ни музыки, ни смеха, никакого веселья…

Как я уже сказал, исландцы попали в эти края в девятнадцатом веке, спасаясь от всяких бед. Не только исландцы, здесь было полно и немцев, и бельгийцев, а еще и шведов с норвежцами. И хотя все они говорили по-английски и стали обычными американцами, носили бейсболки и ездили в пикапах, они до сих пор считали себя норвежцами, шведами и так далее — это полтора века спустя. Особенно это выражалось в их предрассудках по отношению к другим народам. Были там две соседние деревни, которые можно принять за одну, — норвежская и шведская, они сильно различались: в норвежской управляет миссия Армии спасения, все подчинено строгим правилам, запрещается пить алкоголь, прямо как дома, на западном побережье, а в шведской — наоборот. А еще я побывал в немецкой деревне под названием «Нью-Браунсвик» или что-то в этом роде, дома там совсем как немецкие, полно кабаков, и все остальное тоже истинно немецкое, даже женщины, они выносили на столы огромные кружки с пивом, по десять в каждой руке, а в меню ничего не было, кроме белых сосисок и зауеркраут[40]. Похоже, все привезли с собой какую-нибудь отличительную черту, кроме исландцев, поэтому там было не найти сушеной рыбы, нутряного жира и опаленных бараньих голов.

Не буду скрывать, что, когда мы оказались в комнате для гостей этого рассохшегося и прогнившего дома, в первую очередь я подумал о том, что мы совершили ошибку, огромную глупость, возможно, самую большую в жизни. Я видел и по всему чувствовал, что Стефания тоже в этом уверена, и это действовало мне на нервы. Я думал, что все должно уладиться. Должен же быть какой-то выход. В свое время я куда больше боялся ехать в Данию; тогда переезд из страны в страну произвел на меня куда более сильное впечатление. А теперь я делал это во второй раз и, казалось, уже привык, так что даже и представить себе не мог, что переезд в Америку дастся нам настолько сложнее, чем в Данию. Но это, в конце концов, вопрос удачи. В Америке у всех мечты сбываются, почему же у нас не должно получиться?

Сначала, конечно, у нас был летний отпуск. Все должны иметь право на летний отпуск. Если бы мы по-прежнему жили в Дании, у детей были бы летние каникулы, а теперь вот мы на новом месте, на замечательном месте, если бы только не тучи мошкары. Но я знал, что скоро наступит лучшее в этих краях время года, осень, когда спадет невозможная жара и исчезнут москиты, а полярная зима еще не сожмет хватку и не начнет грозить смертоносными вьюгами…

Я, конечно, чувствовал, что все это ошибка. Взять и сняться с места, уехать в цивилизацию, туда, где господствует двадцатый век, в большой город, — я был в очень сложном положении. И тот, кто критикует меня за эту американскую авантюру, должен попытаться это понять. У меня не было разрешения на работу, я нигде не учился; я попросил Ислейва прислать мне информацию об исландском Кредитном фонде, который, казалось, дает деньги любому идиоту, если тот хочет изучать какую-нибудь бесполезную чушь; но почему же мне не могли выделить какую-нибудь стипендию? А еще эти мои западные родственнички, они ведь сказали, что у них подрядная фирма, обещали работу, с наступлением осени что-то непременно должно было произойти, деньги ведь тогда совсем кончатся, все должно как-то уладиться…

Это было полное безумие…

Старуха, у которой мы жили, была, очевидно, просто-напросто сумасшедшая, и поэтому мой родич Тони старался держаться подальше от дома, и только когда мы прожили там два месяца, я начал подозревать, что он, собственно, нигде не работает — я ни разу не слышал, чтобы он говорил о работе, но каждое утро он ни свет ни заря уезжал на своем «вольво», в комбинезоне, а возвращался лишь под вечер, вот я и решил, что у него полно работы и что я легко смогу урвать денег, присоединившись к их компании, когда совсем поиздержусь. Потом денежки стали подходить к концу, я из-за всего этого ходил мрачный и однажды выбрался на окраину, или даже за окраину, меня занесло к полуразрушенным домам или складам; я, насмотревшись американских фильмов, был осторожен, знал, что из травы могут вдруг появиться гремучие змеи, или прибегут злые собаки или, может, даже какой-нибудь беззубый старикан с дробовиком, — но в тот день почему-то получилась очень приятная прогулка, так что я рискнул подойти поближе и увидел у этих сараев человека; он сидел на какой-то кухонной табуретке, надвинув бейсболку на глаза, казалось, что он спит, но я узнал его по седым усам, комбинезону и фланелевой рубашке, подошел и кашлянул. Это действительно оказался Тони; услышав шаги, он сдернул бейсболку и уставился на меня.

Он как ни в чем не бывало начал разговор о том, что сегодня мало москитов, они наконец улетели, и тут до меня дошло, почему мне так понравилось на улице. Я рад был видеть родича, на душе сразу стало светлее и легче, я решил, что у него как раз перерыв, и подумал, как мне повезло, что я вышел прямо на него, теперь можно будет и поговорить, обсудить, какой работой я бы мог у него заняться. «Все образуется», — подумал я.

Но на стене, в том месте, где он прислонялся головой, я заметил темное жирное пятно. И мне стало ясно, что он проводил там целые дни, с утра до вечера, сидел на табуретке, прислонившись к стене, надвинув на глаза эту дурацкую бейсболку с написью: «Slitz — the beer that made Milwaukee famous»[41].

Но я все равно был рад его видеть и, пропитавшись оптимизмом, попытался узнать, что именно он там делал, и выяснилось, что это и есть его рабочее место; он занимался всяческим металлоремонтом, чинил сельхозорудия, решетки от заборов и тому подобное, мы вошли внутрь, и я сразу же заметил повсюду пыль и паутину; иногда появлялись заказы, но в тот момент ничего не было, а когда я спросил, не найдется ли у него какой простой работенки, за которую я смог бы взяться, он ответил «да-да, ты мог бы, пожалуй, точить». И запустил точильный камень, начал обрабатывать какую-то лопату, от диска посыпались искры, шум поднялся бешеный, я думал, что он просто мне покажет и тут же прекратит, но он увлекся, забылся в экстазе, а я чуть с ума не сошел от этого визга и синих искр, но вынужден был ждать с полчаса, пока он наконец не закончил. И тогда я понял, что эта хижина, этот сарай никогда не будет мне по душе. Ни за какие деньги. И я очень обрадовался, когда в ответ на мой вопрос, когда можно начать работать, он сказал, что как раз ждет большой заказ с фермы неподалеку. Я попросил у него аванс, и он одолжил мне двадцать пять долларов. А три недели спустя я дня два или три ходил с ним на работу на эту самую ферму, нужно было поставить металлическую ограду, но в основном мы просто сидели и ждали, пока привезут какой-то нужный материал; я выкопал несколько канав и лучше чем когда-либо почувствовал, почему именно мне никогда не хотелось стать лошаком, тягловой лошадью, рабочим скотом, потом мы нажрались вместе с хозяином фермы, вернее, Тони с хозяином, который угощал таким ужасным виски, что мне стоило огромного труда его заглотить, я там просто начал дуреть и попытался увести их хотя бы в жалкий местный бар, ночью мы наконец уехали, но Тони съехал с дороги, и «вольво» занесло в канаву, так что мне пришлось поддерживать его всю дорогу домой в Миннеоту, я смертельно боялся заблудиться и сгинуть на равнине, хотя впереди виднелись слабые огоньки деревни, и вскоре мы наконец дотащились до дома — Тони был пьян и шатался, а я наконец-то хоть немного разобрался, что это был за бред про Тони и Эвелин и как звали людей, которых бранила Карла в своих психопатических кухонных монологах; думаю, что Эвелин — это сестра Карлы и что они втроем раньше занимались каким-то общим бизнесом, унаследовали от отца сестер фирму, но года два назад Тони и Карлу выгнали, и они теперь такие нищие и бедные, я начал это понимать, послушав жалобы этого болвана, пока волок его домой в деревню. Потом я все никак не мог отдышаться, я ведь протащил его всю дорогу, я дышал так тяжело, что легкие растягивались и сжимались, как баян, с сильными хрипами, и пульс был бешеный, я потерял счет ударам — думал, сердце никогда не успокоится, а легкие все растягивались и сжимались. Мне пришлось сесть, чтобы не задохнуться, высунуть голову в окно, спать я не мог, в глазах было черно, Стефания встала и хотела было идти за врачом, но мы знали, что в Америке это невероятно дорого, а у нас не было ни цента, и только на следующий день мне удалось успокоиться настолько, чтобы подняться на ноги, я позволил Стефании помочь мне дойти до дома старого садовода, которого я уже упоминал — звали его Даррен, — у него была машина («вольво» Тони все еще стояла где-то в канаве, а сами супруги почти не подавали признаков жизни, кроме того, что старуха бранилась на мужа), и я попросил Даррена спасти нас, отвезти в аэропорт в Миннеаполисе, поскольку у нас, по счастью, были обратные билеты в Данию…

СТЕФАНИЯ

Это было ужасно, куда хуже, чем можно было себе представить, похоже на дикий кошмар, когда темным и мокрым декабрьским утром мы стояли на вокзале в Оденсе, где в течение многих лет, несмотря на пьянство Шторма и все его проблемы, пытались обеспечить себе надежную жизнь; там у нас было жилье, семейный врач, дети ходили в школу, у меня была работа и надежный заработок, но потом мы вдруг уехали, а теперь неожиданно вернулись и стоим на вокзале в центре города, в этом ужасном месте, и не можем даже поехать домой, потому что у нас нет дома, негде голову приклонить, да и за проезд платить нечем; мы не числимся в списке жителей этого города, этой страны, и вообще нигде; дети должны были начать учебный год с ровесниками, бывшими одноклассниками, уже несколько месяцев назад, но они даже не записаны в школу… Нас всех измучила эта поездка, мы были в полном смятении; сначала проехали через полконтинента из западного штата в Нью-Йорк, оттуда через Атлантику перелетели в Копенгаген, потом поезд, паром, поезд; обратные билеты у нас оказались в первую очередь потому, что они были дешевле, чем в один конец, — и по какому-то странному недоразумению и невнимательности я купила билеты туда и обратно и на копенгагенский поезд — не ради экономии, просто мне показалось, что это согласуется с другими нашими билетами; помню, когда мы отъезжали в Америку и прощались с Фюном, я надеялась, что Шторм этого не заметит, не спросит, почему билеты на поезд такие дорогие, потому что тогда бы он наверняка рассердился: «Что за ерунда? Мы ведь не собираемся возвращаться!» Но этого не случилось, на пути в Новый Свет он был полон радости и надежды, а когда несколько месяцев спустя мы снова оказались в аэропорту, не зная, как доберемся до Оденсе, я достала старые билеты на поезд и увидела, что он сильно удивился, приподнял бровь, но больше никак не отреагировал. Дети от усталости перестали капризничать, они были сбиты с толку, вялы и молчаливы; но мальчик повеселел, когда мы вышли с вокзала в город, и он узнал автобусную остановку, с которой мы годами ездили домой, ждали на ней 32-й автобус, малыш проснулся, неожиданно просветлел, показал на наш автобус и спросил: «Мы едем домой?» Я не ответила, меня душили слезы, он, наверное, все понял и больше ни о чем не спрашивал. Мы немного посидели на скамейке, Шторм молча курил, я следила за нашими чемоданами, дети в полудреме прижимались ко мне, дрожа мелкой дрожью. «А таксисты здесь берут залог?» — вдруг поинтересовался Шторм. «Не знаю, — ответила я. — А что ты собираешься заложить?» И он достал свои часы, полученные в подарок на конфирмацию, «Пьерпоинт» с кожаным ремешком; на ремешке были пятна краски, стекло тусклое и в царапинах. Он показал на такси, стоявшее на другой стороне улицы, огонек горел, мотор работал, водитель, похоже, дремал за рулем. «Пойди спроси его», — велел Шторм и протянул мне часы.

Я привыкла делать то, что он говорит, это проще, чем начинать ссору, но ко мне прижимались дети, и я старалась их подбодрить, согреть их тела и души, Шторм же не делал ничего, лишь потушил сигарету, так что я спросила: «И что ему сказать, куда надо ехать?» Шторм пожал плечами: «Я подумал, что сначала мы могли бы заглянуть к Кудди».

Пьяница Кудди снимал комнату, на полу матрас, пустые бутылки, у стены маленький столик с одной встроенной конфоркой, на нем пачка кукурузных хлопьев — но мысль добраться хотя бы до него мне понравилась. «Может, позвоним, вдруг его нет дома?» — «Он там! — заверил Шторм. — Куда этот бедолага может деться в такую рань?!» Я посмотрела на вокзальные часы, было без четверти одиннадцать. Однако Шторм все-таки решил позвонить, порылся в карманах, нашел несколько американских центов, больше у него ничего не было, ни одной датской кроны. «У тебя есть датская мелочь?» — спросил он; я покачала головой, молча, чуть не плача. Но вдруг приподнялся наш мальчик, пошарил в своей маленькой сумке и достал кошелек с датскими монетами; несколько крон — на автобус этого не хватало (у меня промелькнула такая надежда), но на телефон вполне достаточно. Шторм сходил позвонил. Вернулся злой, этих несчастных не оказалось дома, он позвонил еще двум-трем исландцам, и куда эти идиоты могли подеваться?..

Наконец мы все же сдвинулись с места, дальше сидеть на скамейке под декабрьской изморосью было невозможно, мы бы промокли насквозь; идти закладывать часы, чтобы достать денег на такси, не имело никакого смысла, сначала надо было решить, куда ехать, и мы побрели куда глаза глядят, я с двумя сумками, Шторм с одной, но он вел девочку, потом взял ее на руки, и она почти заснула, обняв его за шею, и так мы вышли на улицу Кохсгаде, направляясь в квартал, где жили исландцы; пешком туда наверняка очень долго, особенно с сумками и детьми, к тому же если нет ни сил, ни надежды, но вдруг случилось чудо, нам был ниспослан старый, разрисованный цветами грузовик, мы услышали, как он тормозит, останавливается, а потом осторожно сдает назад, к нам; сзади валил черный дым, и когда водитель включил заднюю передачу, раздался скрежет, некоторые машины стали сигналить и моргать фарами: таким туманным декабрьским утром нельзя было ехать против движения; грузовик поравнялся с нами, мы узнали водителя, смотревшего на нас с удивлением, и он сказал: «Вы что, вернулись?» На чистейшем исландском. Тут я, собственно, расплакалась, по щекам полились слезы. Сёльви, специалист по молоку, открыл дверцу и пригласил нас сесть на потертый деревянный пол своего старого грузовика.

ШТОРМ

[36] «Универсальный магазин» (англ.)

[37] «И я сказала Стеффи: посмотрите сюда, молодая леди, но нет, увы, нет…» (англ.)

[38] Чертовски близко к воде (англ.)

[39] Что общего между американским пивом и сексом в каноэ? (англ.)

[40] Квашеная капуста (нем. Sauerkraut).

[41] «Шлитц — пиво, прославившее Милуоки» (англ.)