Шторм: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

По аудитории пронесся тихий смех и шум; многие развеселились и принялись гадать, что бы он сделал с супом и пудингом, а потом наконец перешли к повестке дня — подводя итоги, исполнительный директор сказал, что дискуссия была чрезвычайно информативной и полезной, и попросил всех осмыслить услышанное и высказать свои соображения.

КУДДИ

Шторм хотел пить пиво постоянно. И похоже, считал это вполне естественным. Ну ладно, мне тоже вечно хотелось пива, но я же старался хоть иногда быть трезвым. Мне казалось, что именно так и нужно. Человек должен стараться не сбиться с пути. Хотя едва ли можно сказать, что мне это удавалось. Например, по сравнению со всеми этими студентами. Со всей этой братией, которая усердно училась, получала образование, сдавала экзамены, а потом могла ехать домой, где их ждала хорошая работа и высокая зарплата, и я знал, что уже через несколько лет они заживут в отличных квартирах, а сам я буду ютиться где-то в рыбачьей хижине, а все мои пожитки уместятся в вещевом мешке.

Ну да я не унываю, отправился вот за границу, думал попытаться как-то устроить свою жизнь, начать учиться и все такое, не Всем, конечно, университеты кончать, кому-то надо изучать производство молока, например; сам я уже почти решил поступать в садоводческое училище, это по мне, да и работа интересная, мой бывший свояк его заканчивал, а теперь работает в теплице, грибы выращивает, помидоры, еще что-то — и вполне преуспел.

А Шторм, тот вечно хотел пива. Я заметил, что ни о чем другом он вообще не думает. Он никогда не заговаривал про жизненные цели. О правильном пути. На самом деле нам суждено было оказаться в одной лодке, способностями к учебе мы оба не отличались, университетов не кончали, часто сидели без работы, — в этом мы были схожи, так что неудивительно, что мы стали приятелями и держались вместе. Общего, однако, у нас было не так уж много. Жил он, конечно, сильно лучше, квартирка у него была стильная, мягкая мебель, техника, картины на стенах, дети играют, пахнет едой, все чистенько и аккуратненько, более того, я несколько раз даже заставал его с пылесосом в руках. Конечно же у него жена отличная, я не понимаю, почему некоторым так везет, она о нем заботилась постоянно. Но об этом я никогда не заговаривал; о том, что у него все так хорошо, а мне приходится торчать одному в комнатушке, просто заваленной грязными носками. Нет, Шторм, можно сказать, был какой-то возвышенный. Это меня несколько смущало. Понимаешь, все эти ребята из университета казались такими возвышенным и одаренными, потому я с ними и не общался, или они со мной, это как посмотреть; мы только иногда встречались на исландских вечеринках, но не более того, в гости к ним я не ходил. А со Штормом было иначе. С другой стороны, я не всегда его понимал. Он постоянно рассказывал свои истории, они были удивительные и неправдоподобные, но очень длинные и странные, без начала и конца, к тому же он слушал какую-то странную музыку, а популярной никогда не интересовался. «Выключи эту дрянь!» — говорил он всякий раз, когда мне хотелось послушать какие-нибудь новинки. Но не только я не мог его раскусить, — насколько я знаю, университетские, большинство из них, тоже Шторма не понимают, многие его не выносят, даже считают снобом, некоторые говорят, что он опасен, и он, очевидно, с ними не церемонится, хотя со мной обычно любезен. Может, ему нужно было поучиться, думаю, у него бы получилось. Но что мне о нем известно? Ничего. Совершенно честно признаю, что совсем не разобрался в Шторме. Хотя и частенько пью с ним пиво.

ШТОРМ

Как приятно, когда у тебя есть друг, родственная душа. Сигурбьёрн как раз и был таким человеком. Ему, конечно, опостылело торчать одному в этом общежитии, там же скука дикая и тоска смертная, он там никого не знает, и ничего общего у него с ними нет; у них все fælles[10] — общая кухня, которая ему не по душе, по утрам Сигурбьёрн всегда был угрюм, крайне высокомерен и консервативен, выходил из себя, если не мог позавтракать в одиночестве и выполнить другие незамысловатые утренние ритуалы; ему главное было одному посидеть с чашкой нескафе и парой тостов с ветчиной, чтобы свой свет и свое место за столом; пока он ел один тост, другой держал над электрическим чайником, чтобы не остыл, — извращение, конечно, но люди ведь имеют право потешить свою экстравагантность? — как он говорил сам, «чувак, у каждого должны быть свои прихоти» — ему не нравилось, что приходится по-датски здороваться со всеми этими бодрыми ранними птахами, обсуждать какую-то ерунду, которая рано утром его просто не интересует, двигаться, чтобы кто-то сел, хуже всего, когда он сам не мог сесть на свое место, не мог подогреть свой тост на чайнике, потому что им пользовался кто-то другой. А все эти общительные датчане, конечно, вообще не понимают экстравагантности и прихоти нашего человека, им действовало на нервы, что исландец ставит себя выше других; Сигурбьёрн слышал подобные комментарии на вечеринках, которые регулярно устраивали, чтобы встряхнуть группу. Покупали ящик-другой пива с распродажи в какой-то low down[11] пивоварне на Фюне, пили и отмечали выпитое черточкой на листе бумаги, а потом пять черточек перечеркивали косой чертой, и наш человек, конечно, сбегал от остальных, ссылаясь на отсутствие времени, он единственный не напивался вдрызг и не пускался в пьяные откровения, когда другие уже изрыгали свои чувства и выпивку, и тотчас заходила речь о том, как этот исландец немногословен по утрам, и все были согласны, что есть проблемы, которые нужно обсуждать, — все, кроме нашего человека, он все твердил, что обсуждать нечего, потом, конечно, перестал завтракать в общей кухне, подумывал о том, чтобы купить собственный чайник и тостер и держать их у себя в комнате, пока же питался шоколадным молоком с печеньем, сидя на краешке кровати, а какое это для консервативного человека начало дня; но завтракать одному, в покое, на свой манер было ему необходимо, как он говорил, чтобы отогнать призрак уныния; как и возможность «проспать свои восемь часов» — он был одним из тех…

Ну так вот, я начал о нем заботиться, малый был близок мне по духу, в чем-то, конечно, маменькин сынок, слишком долго жил с ней, ему уже перевалило за тридцать, а он еще ни разу не жил с женщиной, только с мамой, которая очень много для него значила, он даже любил ее цитировать, но многие замечательные люди были мамиными любимчиками, простим им это, — вот, например, Элвис Пресли, нужно признать. Я стал приглашать его к нам на выходные, чтобы он не сидел в своей проклятой школе, грустный и одинокий, а он, разумеется, принимал все мои приглашения, приходил по пятницам прямо после занятий и сидел до вечера воскресенья, спал в комнате для гостей, я угощал его пивом, и он ел с нами, смотрел телевизор и радовался тому, что находится дома, среди людей. И нам нравилась его компания, потому что малый был воспитанный, благодарный и веселый, к тому же с удовольствием меня слушал, он внимал всему умному, и если ему что-то нравилось, он искренне и заразительно смеялся, и я раскрылся рядом с ним, он как будто открыл мне мой ум, заставлял вспоминать то одно, то другое, такие вещи, которые никак нельзя забывать.

Он гостил у нас по выходным ни много ни мало три или четыре года. Выходит, мы демонстрировали свое радушие на протяжении примерно 150–200 выходных, прямо-таки усыновили его, взяли под опеку, на воспитание, — у него и своя комната была, гостевая, дети даже стали называть ее комнатой Бьёсси, — не сомневаюсь, что это помогало ему учиться и вообще было полезно для душевного здоровья, иначе бы он не выдержал, свихнулся, если бы не мог ходить к нам, как в родительский дом, всегда, постоянно и неизменно. И я, естественно, ожидал, что он будет за это благодарен и при случае более чем охотно вознаградит за помощь…

СИГУРБЬЁРН ЭЙНАРССОН

После того, как я провел несколько выходных в гостях у Эйвинда и Стеффы, мне стало казаться, будто я познакомился не только с ними, но и с массой других людей, которых Шторм повстречал на своем жизненном пути. Он, конечно, много рассказывал о семье, особенно о Халли Хёррикейне, тот ведь был ему вроде как отчим, жил с его мамой после того, как она помешалась и находилась в постоянном опьянении от валиума, — но иногда я пытался замять разговор о Халли, поскольку чувствовал, как Шторм его ненавидит, ведь этот тип был пьяницей и преступником, он растратил все мамино имущество и превратил детство Шторма в сплошной кошмар; иногда после рассказа о Хёррикейне в комнате на некоторое время повисала тяжелая тишина, хотя Шторм забавно пародировал этого психа, в умеренных дозах послушать можно.

А еще я заочно познакомился с лучшими друзьями его детства. «Маленький контрреволюционный союз» — Шторм мог почти бесконечно рассказывать про Хрольва, Ислейва, Солмунда и Колбейна или их пародировать, и я в точности знал, как они выглядели и говорили, что думали; их достоинства, их недостатки, все их тайны и даже извращения. Оставалось только, чтобы наши пути пересеклись, чтобы мы встретились где-нибудь на дне рождения, в конторе или в автосалоне, в пабе или даже за стаканчиком, и после того, как мы представимся друг другу, главное, ни в коем случае не показать, что я знаю о них почти все, что легко бы мог их поправить, случись им запутаться в фактах собственной жизни; они же едва запомнят, как меня зовут.

Что же у них было общего? Ну, прежде всего, пожалуй, определенное честолюбие, а еще то, что они видели себя военными журналистами. Верили, что им доведется стать участниками важных событий, каких-то сражений, что они окажутся на передовой, а потом расскажут об этом в статьях и книгах.

У Шторма было много книг, написанных военными корреспондентами. Прежде всего американскими. Например, только Хантера С. Томпсона книги четыре или пять. «Интересный автор?» — поинтересовался я, сходив несколько раз с одной из них в туалет и насмеявшись до умопомрачения, — она называлась «Fear and Lothing in Las Vegas»[12]. Но сам Шторм не особо им восторгался. Книжку купил, потому что друзья посоветовали, в основном Хрольв и Ислейв. Томпсон был их кумиром. Напившись, они превращались в него. А между этими превращениями мыли где-то полы. Подрабатывали ночными сторожами. Вероятно, собирались писать по ночам, ночные вахты — это ведь мечта пишущего человека, ночью ведь ничего не происходит, город спит, в омуте городского сна нет ничего интересного.

Иногда Шторму приходилось их хвалить. У них вроде как были способности, у Колбейна, например, «ай-кью[13], как у среднего гроссмейстера, только он такой же чокнутый, как Бобби Фишер». А Солмунд, он уже был гением, когда пришел в исландскую журналистику, другого такого таланта на страницах исландских газет не бывало, «но потом он спился, стал алкоголиком с таким сильным инстинктом саморазрушения, что вообще ничего больше не мог сделать. И попросту вылетел с работы». Эти двое, Колбейн с Солмундом, были намного старше Шторма. А вот Хрольв, тот был его ровесником и другом детства, и Шторм мог потешаться над ним до бесконечности. «Знаешь, почему он бросил гимназию и не пошел, как собирался, учиться на журналиста? Потому что где-то вычитал, будто все лучшие представители этой братии были самоучками! Вот еще фразочка: „только автодидакты по-настоящему образованные люди, других лишь учили“. Хрольв годами руководствовался этой мыслью. И знаешь, кем он работает сейчас? Ночным сторожем в университетском кинотеатре! Ха-ха-ха…»

«А способности-то у него вообще были?» — поинтересовался я как-то раз. Шторм сначала хотел сменить пластинку, но какая-то причина заставила его продолжить: «Этот парень был зверски умен и способен. И я уверен, если бы он довел до конца хоть что-то из того, что собирался написать, получилось бы отменно».

С этими своими друзьями он связи не поддерживал, только пару раз звонил Ислейву, получив от того письмо или открытку. Мне казалось, что здесь кроется какая-то тайна. Они ведь были закадычными друзьями. Встречались каждые выходные, прямо как мы сейчас. А потом Шторм уехал в соседнюю страну, и связь между ними прервалась. И он стал их поносить. Ведь наверняка между ними что-то произошло? Я иногда спрашивал, но ответа не получил, якобы они ему просто наскучили, он был fed up[14]. И тут вдруг меня осенило: что, и со мной будет так же? Если наши пути разойдутся? И обо мне он будет так говорить? Но потом я понял, что все, разумеется, вовсе не так. Мы крепко сдружились, всерьез, мы родственные души. Однажды под утро, когда ящик с пивом опустел, Шторм даже сказал, что если бы с ним что-то случилось, он бы никому не доверил Стеффу и детей, кроме меня.

ШТОРМ

Меня шокировало известие о том, что Ислейв вышел из укрытия. Сначала я подумал, что это шутка или брехня. И мне не сразу удалось выбросить из головы мысль, что это вполне в стиле Иси, он ведь всегда был горазд на всякие выходки, изумлял всех своими чудачествами, это были своего рода богемные игры. Поэтому мне и показалось, что это не могло быть правдой. Он ни разу ничем не выдал, что он гей, — glad to be gay[15], как, например, Сайми, с которым я учился в начальной и средней школе, в нем с самого начала было мало мужского, он смеялся, как девчонка, и вилял бедрами лет этак с десяти, не проявлял никакого интереса к мальчишеским играм и прочим занятиям, дружить хотел только с девчонками, и они принимали его в свою компанию как равноправного члена, когда мы доросли до подросткового возраста, мы Сайми даже завидовали; мы, все остальные, и приблизиться не могли к женскому полу, а он оставался ночевать вместе с подругами.

Но как бы там ни было, Иси во всем настолько отличался от Сайми, что и представить сложно. С детства был женофобом до мозга костей. Потому мне все это и показалось полным безумием. И эта мысль меня не покидала, хоть новость я и узнал из письма Иси и даже разговаривал с ним по телефону, и он искренне просил меня поверить в это, принять как данность и уверял, что это никоим образом не разрушит нашей дружбы.

Я размышлял над этим, и меня все больше охватывало замешательство. Начали всплывать какие-то мелочи. Например, насколько я знаю, он ни разу не был с девушкой. Теперь-то, когда прошло столько времени и все открылось, ясно, что этого достаточно, чтобы заподозрить мужика в гомосексуализме. Стоит еще заметить, что признался он в этом в тридцать лет. Но мысли такой никогда не возникало. Ведь далеко не все бегают за девочками, многие стесняются, не уверены в себе — помню, я и сам прикидывался необщительным трусом, когда влюблялся в какую-нибудь девушку, просто потому, что боялся отказа и поражения. Ну и думал, что у красавца Иси тоже такой стиль, он часто был холоден и грубоват с девушками и всячески давал им понять, что слюни распускать не будет. Это было круто, и мы его, конечно, за это уважали.

Но на самом-то деле все из-за того, что он гей? Подумать только, как я был слеп. Я должен был догадаться. Мы обсуждали это со Стеффой, и она кое-что припомнила. Мы только начали жить вместе и собирались выехать на природу в какой-то праздник. За год до этого я ездил вместе с Иси, мы замечательно провели время, пили водочку, валялись на надувных матрасах, так что он вполне мог рассчитывать, что и в этом году мы поедем вместе, и меня начала мучить совесть, что я брошу его одного, да мне бы и самому было одиноко и тоскливо, если бы он вдруг пришел с девушкой. Стеффа понимала, что я переживаю, и предложила позвать с нами Иси и одну свою подругу, которая тогда была свободна и как-то призналась, что Иси ей нравится — она видела его с нами в Борге или где-то еще. Все получилось, идея была просто замечательной, Иси вел машину, у подруги была просторная палатка, и мы отправились вместе, вчетвером, а не втроем, что было бы, мягко говоря, вульгарно.

Только у Иси с подругой ничего не получилось. После этого она была угрюмой и резко спросила у Стеффы, не гомик ли этот тип. Я тут же об этом забыл, думал, что его именно эта девушка не заинтересовала, странно, конечно, но вкусы-то у всех разные, у каждого своя прихоть.

Однако именно так и оказалось.

Хм…

У меня в голове просто роились мысли. Мы были добрыми друзьями пятнадцать с лишним лет. И вместе прошли все ступени взросления, как и положено близким друзьям. Нередко бывали вместе в душе, в бассейне, спортом занимались, вместе пережили период полового созревания, пробуждение интереса к девочкам (как казалось!) — вместе украдкой разглядывали откровенные журналы, устраивали попойки и по-дружески обнимали друг друга за плечи, нередко спали вместе в одной комнате или даже на одном матрасе; такое возможно только с друзьями, с женщинами возникли бы затруднения, а про геев и говорить нечего!

Мне пришлось нелегко. Но, обдумав это дело получше, я решил, что ни за что не допущу, чтобы из-за этого хоть что-то поменялось. Мысли о том, что мы видели голые задницы друг друга или спали бок о бок, лучше просто выкинуть из головы, ведь в остальном Ислейв был самым обычным парнем, приятелем, другом. И я хотел бы, чтобы так оно и шло.

Потом я позвонил ему и сказал, что эта новость ничего не изменит в нашей дружбе. Его интимная жизнь меня никогда не касалась и не касается. Он явно ждал моих слов, поблагодарил, затем написал длинное письмо, рассказал, что многие люди, которых он считал куда более либеральными и терпимыми, чем известный своей нетерпимостью Эйвинд Йонссон Шторм, на деле оказались лживыми лицемерами. По-моему, это Иси здорово сказал, я часто перечитывал его письмо и смеялся, особенно когда был навеселе, я разворачивал это письмо и думал: не такой уж я и безумный, в конце концов!

Потом от Иси пришло второе письмо. Классные рассказы о друзьях и знакомых. И небольшое поручение в придачу. Он писал, что в Дании, в особых магазинах, продают журналы «Wonderboy», и «Gayboy»[16], и прочее в том же духе; просил купить и переслать ему несколько номеров (к письму прилагались сто датских крон).

Я знал, где продаются подобные журналы. В центре было два-три магазинчика, торговавших непристойной прессой, прямо за железнодорожным вокзалом. И как отказать старому доброму другу в такой простой просьбе. Но чтобы я пошел в такой магазин с этими непристойностями, подошел бы к гомикам и выбрал себе пару журналов с мужиками, их эрегированными членами и голыми жопами, а потом бы оплатил такой товар в кассе, — нет, об этом и речи быть не могло. Чтобы я такое сделал — ни за что на свете. Я послал Стеффу. Мы с ней оказались в центре, я потащил ее на нужную улицу, указал на магазин и объяснил, что нужно сделать. Протянул сто крон. Сначала она заупрямилась. Наотрез отказалась. Но я объяснил, что она должна это сделать ради меня. Она должна понимать, что иначе никак. Не пойду же я сам туда за журналами для педиков? И Стеффа согласилась. Охая и причитая. А я ждал на углу и курил. Озираясь, как заговорщик. Потом вернулась Стеффа, мне показалось, что ее не было целую вечность, на углу-то стоять никакого удовольствия — вот-вот кто-нибудь увидит и подумает, что я специально пришел в этот магазинчик за журналами с голыми мужиками. Но распекать Стеффу за нерасторопность я не стал. Увидел, что она просто в бешенстве, чуть не швырнула в меня пакет. Вот твои чертовы журналы. Р-р-р-р! Больше не втягивай меня в подобную мерзость! Но потом пришло еще одно письмо от Иси, на этот раз ему понадобились журналы для каких-то знакомых. Двести крон. И Стеффе снова пришлось идти в этот магазинчик, а я курил на углу.

[10] Общее (датск.)

[11] Третьесортной (англ.)

[12] «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» (англ.)

[13] Коэффициент интеллекта (англ. IQ)

[14] Здесь: сыт по горло (англ.)

[15] Рад быть геем (англ.)

[16] «Чудесный мальчик» и «Гей» (англ.)