Бухта была маленькой, уютной. Ее окружали нависшие наплывы потухшего вулкана, со стороны моря — брошенные далеко в пучину во время давнего землетрясения почерневшие глыбы. Между двумя из них было свободное гладкое пространство и виднелось белесое, как ртуть, море.
У дальнего края бухты время от времени вздымались шипящие струи воды и пара — гейзер. Невидимый регулировщик четко управлял этими струями, строго соблюдая интервалы между взлетами густо парившего кипятка, рвущегося из подземелья.
Здесь было любимое место отдыха Гровса. От воды до вулканической стены покатый берег был расчищен от остроугольных глыб, остались только окатыши, серые, похожие друг на друга, столетиями отсортированные и уложенные на берегу самим морем. И дно моря от пенистого припая до зеленых осклизлых камней тоже было расчищено от глыб.
В тени от прокаленной солнцем горной стены на ковре, брошенном на жесткую гальку, лежал Гровс. Белое стареющее тело выглядело бессильным. Ноги тонкие, руки словно длинные спички — без мышц. Только голова, большая, округлая, казалась могучей. Он дремал.
Рядом с Гровсом лежала Лейда. Белые волосы ее были распущены, тонкие бретельки купальника сдвинуты с плеч. Из всех девушек ресторана Гровс выбрал ее. Она подкрашивала губы после купания и следила за Гровсом. Не пропустить бы момента, когда Гровс перестанет дремать, оказать внимание, одарить лаской.
У стены, поодаль от Гровса и Лейды, сидели Жак и Уоткинс. Они тоже искупались, но давно уже обсохли. Можно было бы снова лезть в разогретое море, но они выжидали, когда очнется Гровс.
Жак держал рюмку и откупоренную бутылку коньяка. Несколько опустошенных бутылок уже валялось у его ног, и все равно Жак был недоволен. Словно в прорву вливал в себя Гровс, но, будучи пьяным, ни слова не обронил о самом главном, о том, что касалось судьбы Жака или хотя бы эксперимента над солдатом. Неужели так ничего и не получится?
Лейда иногда посматривала и на него. Он знает эти взгляды. Пусть догадается: Уоткинс рядом, зачем же зазывать? Но если бы не Уоткинс, все равно Жак не стал бы сейчас вязаться с Лейдой. Риск! Если уж Гровс ее выбрал, то поперек ему не становись. Сама Лейда под пьяный настрой разболтает. Кроме ого, основное сейчас — в важнейшем для Жака выяснении вопроса его жизни.
Если потребуется, то большого труда не составит ему пройти до асфальта, это за небольшим перевалом, метрах в ста отсюда — там стоят автомашины с девицами. Нет, сегодня он не будет дробить свои силы и мысли.
Ожидание затянулось. Солнце висело над головой и безжалостно палило, от скал, нависших над пляжем, веяло прокаленным воздухом.
Жак поставил рюмку и бутылку коньяка на плоский камень, медленно вошел в воду. От морской прохлады стало немного легче. Он нырнул и с открытыми глазами распластался на самом дне. Пока был запас воздуха, он просунул руку под огромный каменный выступ, а потом смотрел вверх, как над ним, шевелясь, смыкались красные нити водорослей.
И тут пришла мысль о возможной смерти. Если заставить себя остаться на дне всего несколько минут, то, вероятно, потеряешь сознание и уже бессознательно начнешь глотать воду вместо воздуха. Тогда — конец. Не будет Гровса, городка под куполом, безжизненных солдат — ничего не будет. Все равно впереди один конец, рано или поздно. Ну и зачем тянуть, во имя чего? Сколько можно с сердечным трепетом заглядывать в глаза тому же Гровсу? Все равно выше его не станешь, своего желания не исполниишь. И это — всегда. Не Гровс, так найдется другой такой же, не в научном Центре, так на континенте, — везде одно и то же. Разве он, Жак, настоящий человек, если все время обязан выполнять чужую волю? Робот! И будет до конца дней своих только роботом. Даже получив большие деньги за добросовестную службу на Талуме, он не сравняется с людьми, подобными Гровсу. Они ведь тоже что-то получат, но их прибавка будет, конечно же, больше, чем у него, Жака. Это значит, что он пожизненно обречен находиться в зависимости от них, а то и в полном подчинении. Нет в нем человека, нет и не будет. Ну и зачем жить?
Уже сдавило грудь, нестерпимо хотелось кашлять. Жак закусил губы и все чего-то ждал, словно вот-вот появится воздух, — тогда он будет еще долго лежать на дне морского залива и, может быть, решит вот эту тягостную задачу с собственной жизнью. Если еще две-три минуты не получит воздуха, то навечно останется на этих обглоданных морем камнях с глубоко засунутой в расщелину рукой. И не скоро отыщут его, затянутого водорослями, если, конечно, будут искать. Нет, не будут. В мире никто никому не нужен, каждый занят только собой. Человек ищет другого человека только для того, чтобы получить что-то необходимое: материальные ценности, знания, информацию, удовольствия... А что он, мертвый, может кому-то дать? Ничего. Разве что наследство — его заработанные деньги, находящиеся в банке. Но без его воли посторонним лицам об этом нечего и думать, а близких родственников нет... Некому и незачем искать. Будет он лежать долго, белый, размочаленный водой, как тряпка, и его начнут есть рыбы, маленькие и большие, тыкаясь тупыми рылами с кругло выпученными глазами в его живот, щеки, грудь.
Жак содрогнулся, увидел прямо перед собой повисшего морского окуня, словно нацелившегося колючими плавниками в его сердце. Уже ни о чем не думая, он дернул руку, почувствовал боль от острого каменного скола. Тотчас вода оторвала его тело от морского дна и вынесла на поверхность.
Боже! Какое сияние кругом! Солнце, свет, воздух, цветные камни... И — Лейда. Живи, для тебя это создано; все, что видишь, все может доставить тебе радость. А ты — о смерти... Отдышавшись, он заулыбался, встретив взгляд Лейды, чуть ли не бегом бросился к ней.
— Что с тобой? — прошептала она и повела головой в сторону всхрапывавшего Гровса: дескать, осторожнее.
Но Жак не хотел принимать во внимание никаких предостережений.
— Ты была моей и будешь моей! Поняла? — обнимал он мокрыми холодными руками разогретые солнцем девичьи плечи. — Все кругом... Это все мое! Наше с тобой!..
Он начал целовать Лейду, и она не сопротивлялась. С Жаком было, конечно, лучше, чем с этим стариком. Если Жак не боится своего начальника, то чего ей-то бояться? Пусть Гровс сам объясняется со своим соперником, но он же спит, спит, ну и пусть себе спит.
Обнявшись, они лежали на ковре рядом с Гровсом. Ей была приятна прохлада, принесенная Жаком со дна залива, а он охотно отогревался рядом с ней, накопившей много солнца.
— Я возьму тебя замуж... Я думаю об этом. Наверное... возьму...
— Послушай... Ну послушай же... На нас смотрит мужчина...
— Уоткинс, чта ли? Пусть смотрит! Мы не нужны ему, а он нам.
— Но он же смотрит!..
— Выйдешь за меня, и сразу уедем отсюда...
— Не болтай... Скажи ему, чтобы ушел...
— Уедем сразу же! У нас будет много денег, будем жить, как захотим...
— Какой ты безрассудный!..
Лейда, улыбаясь, закрыла глаза. Будь что будет. Не так часто ей удается бывать на берегу моря. Зачем же омрачать эти счастливые минуты осторожностью из-за какого-то немого наблюдателя?..
Уоткинс в самом начале прогулки отказался от девиц. Он вообще до них небольшой охотник, а сейчас — тем более. В руках у него были пышное ворсистое полотенце, любимый халат Гровса — алые тюльпаны на лазурном небе, мягкие тапочки с острыми, загнутыми кверху носами. Эти вещи Уоткинс выхватил у шофера сразу, как только подъехали к морю. В бухте Уоткинс первым вылез из воды, чтобы ни Жак, ни Лейда не перехватили нужные Гровсу вещи и не опередили бы в услужливости. О-о, как особенно теперь важно Уоткинсу быть причастным к работе Петракова над солдатом! Успех или неудача — все едино. Ведь ничего не стоит Гровсу в официальном отчете, когда появятся самые первые результаты, назвать и его. Если будет отмечен Уоткинс рядом с Петраковым, то это — победа. Он будет необходим здесь, под куполом, как ученый. В случае термоядерной войны ему дадут место в городке — ведь без него не обойтись. И он будет жить так же, как сильные мира сего. Более того, он будет значительнее этих всесильных — ведь без них можно обойтись, а без него, без крупного в своей области специалиста, никак нельзя. И он останется живым при самой страшной катастрофе, а она ведь разразится на Земле, он все это уже понимает...