Вечеринка вошла в ту фазу, когда не считают кружек и говорят, не слушая друг друга, но всем хорошо и весело.
— Не вреден ли коммерческий успех,
для нашего убогого театра,
в котором лишь одно искусство правит,
и не бренчат в карманах куспидаты? — сомневается Шензи.
— Не совратит ли звон монет с дороги,
на коей лишь таланту всё открыто?
Не станем ли мы жертвою невольной,
соблазнов пошлого благополучья? — подхватывает Банзай.
— Не предадим ли мы стези актёрской,
и долга, что внушает нам лишь сцена,
в угоду публике, чьи вкусы непристойны,
и меркантильным денежным мотивам? — заканчивает Шензи.
— Мои сиблинги хотят сказать, — поясняет Эд, — что там, куда приходят деньги, не остаётся места чистому искусству. Однажды нам придётся выбирать между тем, что требует сцена, и тем, что требует публика. И что мы тогда выберем?
— Да бросьте вы, — отмахивается Фаль, — лично я уверена, что сумею совместить деньги с творчеством. У меня, конечно, никогда не было случая проверить, но я готова рискнуть! Пусть публика хотя бы раз осыплет меня деньгами, а не огрызками. Если не понравится, всегда можно всё просрать и вернуться к бедности!
Завирушка в какой-то момент поняла, что совершенно опьянела.
«Это очень увлекательно, — думает она. — Но что здесь делаю я? С чего вдруг вообразила себя актрисой? Откуда у меня взяться таланту? Я всего лишь обладаю способностью разрушать чужие иллюзии, хотя сама не наложу ни одной. Это даже не способность, а антиспособность — разрушать то, что делают другие. Если есть на свете что-то противоположное таланту, это как раз я. Вечна Милосердная, как я здесь вообще оказалась? В этой компании, с элем в кружке, в непристойно коротком платье? Разве такой я представляла себе жизнь? Разве для этого отправляла меня в Корпору настоятельница? Ведь мне оставался всего один шаг до посвящения! Я могла бы стать птахой, не разрушать чужое, а создавать своё! Помогать людям, быть нужной, исполнить свой долг перед теми, кто меня вырастил! Но ведь ещё не поздно? Я не совершила ничего непоправимого. Я могу вернуться к своей настоящей жизни прямо сейчас. Пускай она не такая весёлая, как театр, но зато моя и ничья больше…»
От этой мысли ей стало грустно, и она почти заплакала. Но взяла себя в руки, набралась решимости, поставила кружку на стол, с сожалением посмотрев на смешную картинку с пьяным пикси, и тихонько удалилась. В азарте споров о туманном, но, несомненно, величественном будущем театра её ухода никто не заметил.
В комнате она не удержалась, в последний раз полюбовалась на себя в зеркало — платье, выбранное Фаль, ей действительно очень идёт. Девушка сказала себе: «Это неправильно!» ― и решительно сняла обновку. Натянув старую мантию, она как будто обрела с ней и былую уверенность.
'Господин Полчек! — написала она аккуратным почерком на листе желтоватой бумаги. — Вы очень многое для меня сделали, и я очень вам благодарна. Но всё же я считаю себя обязанной следовать по пути своего долга, а не полагаться на вашу благосклонность впредь. Моя судьба — посвящение и служба Вечне Нашёптанной. Я лишь следую её велению.
Не сердитесь на меня и простите.
Искренне сожалеющая,
Завирушка'.
Перечитав письмо, девушка уронила на него ещё пару пьяных слез, но затем, открыв тугую створку присохшей рамы окна, выбралась на улицу и канула в ночном городе.
— Мастер Полчек?
— Фаль, веселитесь без меня, мне надо подумать.
— Мне кажется, Мастер, вам стоит прочитать прямо сейчас. Это адресовано вам.
Фаль протянула драматургу листок бумаги.
— Я увидела, что Завирушка куда-то ушла, сначала решила, что эль дал о себе знать, но потом забеспокоилась, пошла в её комнату…
— Я понял, помолчи, — Полчек отложил записку, подумал и сказал. — Я знаю, куда она могла пойти.