Евсения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— О тебе, Стах там была речь. Точнее о том, как тебя по быстрее прикончить, чтоб ты вместе с Храном не совал свой нос куда не надо… — а вот теперь мы и рты открыли… тоже дуэтом, что сподвигло беса ускорить свое повествование. — Я уже позднее понял, что этот разговор был вскоре после того, как вы в дом к Ольбегу влезли. Поэтому он и настаивал перед волхвом, чтоб тот своего медведя на вас натравил, ну, чтобы самому ни причем остаться. А волхв не хотел, потому как слишком ненадежное это было дело — в такую даль зверя выпускать. Да он и сам, честно говоря, его побаивался.

— Ага… — опустилась я в траву рядом с Тишком. — И предложил свой вариант — со мной и двумя убийцами — наймитами.

— Не-ет. Ты что? Он Ольбегу про тебя не рассказывал. Ведь это было бы равносильно признанию в собственной магической неспособности. Он просто тогда ему сказал, что сам все сделает и без участия медведя. Обнадежил его.

— Это теперь прояснилось, — присел перед нами на корточки Стах. — А скажи, Тишок, ты не знаешь, что их троих могло вместе связывать… кроме наших с Храном длинных носов? Ведь на каком-то же интересе они до этого сошлись, по крайней мере, ваш волхв и наш черный коллекционер?

— А вот про то мне не ведомо, — развел лапками бесенок. — Они встречались очень редко и всегда без свидетелей. Чаще всего — в доме у Ольбега. А там…

— Каменные заборы, собаки. Так что, не подслушаешь, — усмехнувшись, сняла я с бесовского рожка дубовый лист. — Все понятно. Мне знаете что вспомнилось?.. Ольбег ведь в Букошь перебрался всего шесть лет тому назад. А мне сказал, что знает волхва уже лет тридцать. Теперь, бер… Он тоже в заповедном лесу прожил лет тридцать. Мне про то сам волхв как-то говорил, мол, старый уже наш «лесной царь», но ты все одно в ту часть леса не суйся. Но, и это еще не все… — обвела я глазами своих собеседников. — Адона в наше с ней последнее утро мне рассказала, что батюшка Угост лишился своих магических сил тоже лет тридцать назад. И поспособствовал этому его тогдашний подельник… Так я теперь и думаю, не слишком ли часто это число повторяется?

— Угу, — качнув головой, усмехнулся Стах. — Тем более, если учесть, что алант пропал вместе с Омегой тоже почти тридцать один год назад. И звали его Донатис. Фамилию, к сожалению, не помню.

— Жизнь моя, пожухлый лист… — откинулась я спиной к дубовому стволу. — Стах, так что же это получается? Кого я в итоге со службы «уволила»?

— Ну-у… — неожиданно расплылся мужчина, — Получается, что вольную ты дала предпоследнему незаконному владельцу Кентаврийской Омеги, лишившему магии твоего бывшего родственника. За что вскоре он и получил новое место жительства и гордое имя «бер». Хотя, могло быть и в другом порядке. Кто ж теперь нам ответит? А Ольбегу в результате, от этого собирателя хамровой живописи досталась священная подкова.

— А что это за… «хамровая живопись» такая? — с трудом воспроизвела я неясное слово.

— Да, обычные картины, — скривился, выпрямляясь в полный рост мужчина. — Правда, запрещены в Джингаре, а значит и здесь, в Ладмении, тоже — в черном списке у Прокурата. Их в свое время написал один, очень талантливый художник. А вся канитель с этим запретом, «хамром», по-арабски, и началась с того, что служил он евнухом при султанском гареме.

— Стах, говори яснее, — нетерпеливо нахмурила я лоб.

— Так я и говорю, что запечатлевал он на своих полотнах тех, при ком служил. И все бы ничего — если б потом картины эти не стали доступны восторженной публике вне стен дворца. Все двадцать восемь штук.

— А если, еще… яснее?

— Рисовал он султанских жен и наложниц в их естественной среде — на подушках, среди цветов и в тому подобной обстановке. А те, от скуки, ему в тихушку позировали. Причем, в обнаженном виде. Они же не знали, что автор коллекции, вдруг, захочет широкой известности?

— А-а-а… — тоже широко открыла я рот. — Обнаженные дамы, значит?

— Ну да… Вставай, Евсения, пошли. Хватит с нас на сегодня вопросов и ответов, — подтянул меня за руку мужчина, но, меня, вдруг, ступор накрыл:

— Погоди, погоди. А вот та дама, что проявилась, как морок в моем доме, она могла быть из той, запрещенной коллекции? Как ты думаешь?

— Я сейчас не совсем понял?

— Ну-у, вот эта… О-ой… — Любоня, проходящая мимо с полотенцем в руке, на миг замерла, потом окинула спокойным, оценивающим взглядом уже знакомую «соперницу» и со вздохом констатировала:

— Срам-то, какой, Мокошь — благочестивица.

— О, госпожа души моей, ты, несомненно, гораздо ее лучше. И местами даже…

— Пасть свою похабную закрой. Стах, а ты на вопрос мой ответь.

— Да. Вполне могла, — изумленно повернулся ко мне мужчина. — Я видел несколько копий других картин из того же собрания в одном… музее. Стиль тот же, да и выбор натуры. Евсения, а…

— Ага… — оторвала я взгляд от, во второй раз, с позором тающего морока. — Ольбегу, значит, от аланта не только Омега досталась, но и его незаконная живопись. Я эту коллекцию видела у него в доме… как раз, в этом самом стиле. Потому и изобразила по памяти.

— Евсения… ну ты даешь.

— Я вас за стол не пущу, пока не смоете с себя всю ночную гадость. Так и знайте, — да-а… А вот, подружка моя, взамен исчезнувших страхов очень быстро возвратила свой прежний командный тон…

Вода… Она все смывает. Уносит с собой далеко-далеко. И больше не возвращает. Вот и нам бы так… научиться. Чтоб каждая плохая мысль, каждое темное воспоминание, раз черкнув по душе, навек уносились прочь. Но, к сожалению, такое вряд ли возможно, и память нам нужна, чтоб зарубки, оставленные болью на душах, заставляли умнеть. Или, хотя бы, быть осторожнее…

— Евсения… Евсения, ты льешь мимо.

— Ой, извини, — вновь направила я водяную струю из бурдюка на голую спину Стаха. — Рубашку жалко. Красивая была… Синяя.