– Но ты должен быть готов к тому, что это многое изменит. Например, изменится то, что тебя волнует. Для чего ты живешь.
– Как это изменило тебя?
– Я вышла из темной комнаты и зажгла свечу. Прошла путь от заботы только о себе и своей семье до заботы обо всем, что вижу.
Меня уже и так заботило слишком многое. Может, поэтому я и не мог почувствовать вкус фанаа. Для меня молитва означала облегчение бремени, а не нагромождение нового. Означала признание беспомощности.
Рухи указала на новые ножны у меня на поясе, куда я планировал поместить ангельский клинок. А пока держал его в сундуке, на который опирался спиной, вместе с доспехами.
– Хочу задать неудобный вопрос, – сказала она. – Вы, суровые мужчины, когда-нибудь даете имена своим клинкам?
Я рассмеялся. Она, по крайней мере, не уничтожила свое чувство юмора.
– Никогда не встречал того, кто давал бы клинку имя. Мы их все время теряем, ломаем или оставляем в теле врага. Так что лишняя сентиментальность ни к чему.
– Но святой Хисти дал имя своему. Косторез.
– Вот уж подходящее имечко для клинка.
Я рассмеялся еще сильнее, и Рухи присоединилась.
– Так как ты назовешь свой новый? – спросила она. – Разве он не особенный?
Я открыл сундук и вынул ангельский клинок. Металл был чернее самой черной ночи и такой острый, что я едва мог разглядеть край. Глядя на него, я не мог не вспомнить, какую роль сыграл в появлении этого существа, Архангела. Моя любовь к Лунаре не позволяла отказать ей до самого последнего момента, когда я все-таки сумел.
«Розовый янычар», – были ее последние слова. Так называл меня шах Джаляль за то, что я постоянно читал стихи о любви к ней.
– Черная роза, – прошептал я.
– Черная роза, – ухмыльнулась во весь рот Рухи. – Вот теперь ты настоящий поэт. Мне нравится. Но почему роза?
– Каким бы он ни был разрушительным, он может помочь рождению красоты в этом мире.
– Мне нравится. В твоих руках так и будет, непременно.
Я улыбнулся: кто-то верил в меня. А она улыбнулась в ответ.
Но в наших взглядах промелькнуло нечто более тяжелое. И я понял, что Рухи тоже это почувствовала: она отвела взгляд и покраснела.
Повисло молчание. Я уверен, что Рухи не меньше меня надеялась, что оно будет менее неловким, чем то, что ему предшествовало.
Через минуту момент ушел, и мне показалось правильным задать следующий вопрос.
– Тебе никогда не казалось, что ты тащишь слишком тяжелый груз?
Она покачала головой.
– Странно такое говорить, но я чувствую себя легче облачка на ветру.
Трудно в это поверить.
– Ты никогда не смотришь на детей, играющих среди цветов, и не жалеешь, что это не ты?
– Я не хочу играть среди цветов. Я там, где должна быть, и делаю то, что должна делать.
– Признаюсь честно, я впечатлен.
– Чем?