— Ей можно называть меня Эдвардом, а тебе нет.
Гейб взял еще один складной стул и тоже разложил его.
— А теперь смотри на небо над вершинами гор, — сказал он. — Там, в горах, есть пещера, в которой живет тьма-тьмущая летучих мышей. Возможно, тебе удастся увидеть некоторых из них.
Эдвард, усевшись на стул, пристроил рядом Хорса. Худенькие ноги мальчика не доставали до земли и напряженно вытянулись в воздухе почти параллельно траве. Гейб почувствовал, что малыш нервничает, и ему вдруг стало обидно, что ребенок воспринимает его как какое-то чудовище.
Прошло несколько минут. Джейми, нетерпеливый, как большинство пятилетних детей, соскочил бы со стула уже через какие-нибудь несколько секунд, но сын Рэчел сидел смирно, он слишком боялся Гейба, чтобы бунтовать. Гейб ненавидел этот его страх, хотя и ничего не предпринимал, чтобы его рассеять.
В вечернем воздухе появились светлячки. Легкий ветерок окончательно стих. Мальчик продолжал сидеть не двигаясь. Гейб стал думать, что бы еще такое сказать, но внезапно Эдвард нарушил молчание:
— По-моему, вон там летучая мышь.
— Нет. Это ястреб.
Мальчик пересадил плюшевого кролика к себе на колени.
— Мама очень рассердится на меня за то, что я так долго сижу на улице.
— Смотри вон туда, поверх деревьев.
Эдвард запихнул Хорса под футболку и откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. Тогда мальчик наклонился вперед, и стул заскрипел снова. После этого малыш принялся ритмично раскачиваться.
— Эдвард, сиди спокойно.
— Я не Эд…
— Ну хорошо, Чип, черт побери!
Мальчик скрестил руки на худенькой груди.
— Извини, — вздохнул Гейб.
— Мне очень писать хочется.
— Ну ладно, — сказал Гейб, сдаваясь.
Наклонив стул, мальчик спрыгнул на землю. Как раз в этот момент из-за двери раздался голос Рэчел:
— Эдвард, пора спать.
Обернувшись, Гейб увидел в дверном проеме ее силуэт, освещенный горевшей в кухне лампой. Рэчел была стройной и очень красивой. При взгляде на нее в голову невольно приходила мысль о миллионах других матерей, которые в этот теплый июльский вечер вот так же зовут своих детей спать.
Гейб снова подумал о Черри и внутренне сжался в ожидании боли, но вместо боли душу его наполнила грусть. «Возможно, — подумал он, — если бы удалось заставить себя не вспоминать о Джейми, можно было бы жить, как все люди».
Эдвард, подбежав к матери, вцепился в ее юбку.
— Мам, ты мне говорила, что ругаться нельзя, верно ведь?
— Да, верно. Ругаться очень некрасиво.
— А вот он ругается. — Эдвард посмотрел на Гейба. — Он сказал нехорошее слово.
Рэчел молча подтолкнула сына к двери.
Гейб еще раз покормил птенца, стараясь как можно меньше прикасаться к нему, добиваясь, чтобы воробышек ел сам.
Он знал, что кормление с рук могло быстро войти у птенца в привычку, и тогда он наверняка превратился бы в домашнюю птицу.