Лейла сделала долгий глоток, выигрывая время, чтобы собраться с мыслями.
— Когда это случилось в первый раз, я рассказала тебе, мы поговорили и решили, что беспокоиться не о чем. Просто еще одна из миллиона неудачных беременностей. Во второй раз я смутилась. Не хотелось никому говорить, пока не решу эту проблему. К третьему разу Тоби уже поставили диагноз и ты была в таком стрессе, что я боялась тебя тревожить. А в четвертый… — Лейла умолкла.
— Тоби уже умер?
— Нет, еще до этого. — Лейле не хотелось вспоминать тот период, самое темное время их жизни: бесконечный ночной рев, лохмотья кожи Тоби, отпадающие от легчайшего прикосновения.
Ясмин разогнула пальцы, напрягла ладонь, пытаясь унять боль.
— Помнишь тот вечер, когда ты пришла меня проведать?
Лейла кивнула. Такое не забудешь: Тоби кричал наверху, и Лейла хотела пойти к нему, но Ясмин схватила ее за локоть и велела не вмешиваться. Она сидела на полу со взъерошенными сальными волосами и выпирающими ключицами и сжимала в руках мятый лист бумаги. Это было письмо из муниципального собрания с напоминанием о многочисленных жалобах соседей. Они жаловались на крик, хотя знали, какой ад происходит у них в доме.
— Помнишь, что я тебе тогда сказала? — спросила Ясмин.
— Ты сказала… — Лейле пришлось сглотнуть комок в горле. — Ты сказала, что никто не говорил тебе, что такие дети, как Тоби, тоже имеют человеческие права. Что они нуждаются в прикосновении, хотя оно их ранит.
— И?
— Ты тогда прочитала про гренландскую акулу, которая живет на дне океана. У нее в глазах обитают паразиты, и тебе казалось, будто такая же штука растет внутри тебя.
— И? — настаивала Ясмин все более твердым голосом.
— И ты сказала… — нерешительно произнесла Лейла дрожащим голосом.
— «Иногда я хочу, чтобы он наконец умер», — закончила за нее Ясмин. По щекам у нее потекли слезы, оставляя прямые темные линии от туши, будто нанесенные мастером каллиграфии. — И ты спокойно и без осуждения приняла мои слова, но ты не знала, Лейла. Ты не знала, насколько сильно я этого ждала.
Лейла протянула руку к сестре:
— Я знала.
— Нет, не знала! — закричала Ясмин, отстраняясь. — Ты восприняла мою реплику как материнское пожелание, чтобы мучения ребенка поскорее закончились, чтобы сынок обрел покой и тихо ушел во сне. — Она горько покачала головой. — Нет. Я буквально желала ему смерти, жаждала ее. Ждала, чтобы он поскорее сдох, и тогда можно покончить со всем этим. Я хотела, чтобы он просто наконец заткнулся! — За много лет ярость Ясмин никуда не исчезла, она всплыла из-под наслоений других эмоций. — Я не виню тебя за то, что ты сказала про Макса, будто хочешь его придушить. Я сотню раз такое говорила про Тоби, и вовсе не фигурально. Да, Лейла, да. И больше всего меня ранит, что я его ненавидела. Особенно в такие вечера. По-настоящему ненавидела.
Лейла покачала головой:
— Не говори так. Это не ненависть. Ты прошла через такие испытания, к которым ни одна мать, да и ни одно человеческое существо не может быть готовой. — Лейла подошла к сестре и обняла ее.
— Я заслужила это. Заслужила, чтобы у меня отняли Макса.
— Нет. — Лейла поцеловала Ясмин в макушку. — Нет. Ты замечательная мама.
— Я желала смерти собственному ребенку.
— Не бойся. Ему сейчас хорошо. У них обоих все хорошо. — Она баюкала Ясмин в объятиях. — Я тебе обещаю.
Глава 15
Лейла встала из-за стола и отработанным движением застегнула пуговицы на пиджаке. Этому она научилась в двадцать шесть лет, когда пожилая дама, проведя с ней собеседование, направила Лейлу к выходу и шепнула на прощание, озорно подмигнув: «Кстати, если хотите убедить важных шишек, что вы одного с ними круга, вам стоит расстегивать нижнюю пуговицу, когда садитесь, и застегивать, когда встаете». Лейла залилась краской от такого наставления. С годами она заметила, что мужчины вроде Роберта Гарднера невольно считывают подобные мелочи в поведении, которые служат маркером для посвященных. Лейла смогла настолько усыпить его бдительность, что Роберт закрыл глаза на ее невзрачный диплом политехнического института и стал судить по навыкам и результатам работы. Теперь же, в дорогом наряде и с прической от стилиста, разницы не заметит уже никто.
В коридоре Лейла надела туфли и взглянула на себя в зеркало. От осознания, что от нее больше ничего не зависит, наступило облегчение. Теперь не надо примерять маски и продумывать ложь. Ее судьба полностью зависит от присяжных.
Уилл догнал ее в коридоре. Обуздав свою ненависть к нормам, он гладко побрился и подобрал стильный пиджак. Муж сегодня выглядел на редкость притягательно. Уилл подал руку, и Лейла взялась за нее — какой удивительно простой и знакомый жест. После ужина в понедельник он попросил разрешения остаться, но Лейла отказала: ей требовалось время. Но сегодня, когда Уилл объявился у нее на пороге час назад, она почувствовала глубокую благодарность. Впрочем, ей некогда было обдумывать поступок мужа и свою реакцию. Что бы они вдвоем собой ни представляли, во что бы ни превращались, это подождет до оглашения вердикта.
Вместе они вышли на площадь Тредегар навстречу стайке фотографов и сели в машину Лейлы. Уилл занял место за рулем: он по-прежнему был вписан в страховой полис. Они держали путь в Лондонский королевский суд. Когда машина завернула за угол, Лейла позволила себе посмотреться в зеркало, вытащила помаду легкого земляничного оттенка и поправила один из уголков рта. Ей важно было сделать это до прибытия в суд.
Уилл покосился на супругу:
— Волнуешься?