Будни и праздники Ольвии в VI—I вв. до н. э.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Такое отношение к новорожденным разрешалось законом и воспринималось общественным сознанием как должное. Сохранились частные письма на папирусе, адресованные жене находящимся в отъезде мужем. В них отец велит выбросить ребенка в случае рождения девочки, а сына оставить[456]. Во фрагменте комедии Посидиппа, жившего в III-II вв., говорится, что бедняк выбрасывает сына, а от дочери избавляется даже богатый человек. Это объяснялось экономическими соображениями: чтобы вырастить девочку, а затем выдать ее замуж, семья тратила средства, которые затем не возвращались. Показательны в этом плане расчеты, сделанные современными учеными на основании эпиграфических памятников IV в.: в 61-й афинской семье было 87 сыновей и 44 дочери, а в 79 семьях, переселившихся в Милет из Малой Азии в 228-220 гг. и получивших там права гражданства, зарегистрировано 118 сыновей и 28 дочерей[457].

Закон обязывал главу семьи заботиться о женщинах своей семьи, содержать престарелых родителей и выдавать девушек замуж. Если в семье умирал отец, то эти заботы переходили на старшего в семье мужчину, а в случае его отсутствия назначался опекун. По достижении половой зрелости в 13-14 лет девочку стремились поскорее выдать замуж. Замужество и рождение детей в раннем возрасте нередко кончалось смертью при родах. На это обратили внимание философы и рекомендовали выдавать девушек замуж в 18 лет (Aristot. Pol. VII, 35) или между 16 и 20 годами (Plat. Nom. VII, 772 d-e). Однако на практике это не соблюдалось, и семейство спешило пораньше избавиться от девочки. Не случайно образцовый хозяин Исхомах в «Экономике» Ксенофонта женился на 14-летней девочке (VII, 5).

Брак рассматривался мужчинами как сугубо деловое предприятие, главное назначение которого — иметь законных наследников и хозяйку в доме (Aristot. Ethic. Nicom. VIII, 14, p. 1162; Dem. LIX, 122). При совершении брака большое значение имели имущественные соображения, из-за которых нередко заключались браки между родственниками, чтобы сохранить добро в рамках рода[458]. Муж имел право в любое время развестись с женой и отослать ее в семью отца; при этом единственным необходимым условием было возвращение приданого. Теоретически такое же право имела и женщина, но осуществить его практически удавалось редко. Когда жена Алкивиада решила покинуть его, не в силах терпеть приведенную мужем гетеру, Алкивиад силой заставил ее возвратиться (Plut. Alc. 8).

Чувства греческой женщины, принужденной во всем подчиняться воле мужа, великолепно выражены в трагедии Еврипида «Медея» (ст. 230-240):

Чем старше становилась женщина, тем более свободный образ жизни ей разрешалось вести, особенно если она становилась вдовой. У нее появлялась возможность отказаться от второго брака с человеком, который ей не нравился (Hyper. I, 7). Пожилым женщинам не возбранялось свободно ходить по городу, ибо они уже не представляли интереса для мужчин, и на их честь никто не покушался. Стобей (LXXIV, 33), цитируя Гиперида, пишет, что в городе прилично появляться женщине, о которой спрашивают, чья она мать, а не чья она жена. После 60 лет женщины могли участвовать в похоронах не только близких родственников, но и любых своих знакомых[459].

Все сказанное не означает, что в греческих семьях не встречались любящие супруги или сыновья не были душевно привязаны к матери. О таких чувствах изредка упоминается в античной литературе. Классический пример, приходящий всем на память, — Перикл и Аспасия. В «Пире» Ксенофонта (VII, 3) Сократ говорит о пылкой любви Никерата, сына знаменитого полководца Никия, и его жены. По преданию, эта женщина покончила жизнь самоубийством после того, как Никерата казнили при 30 тиранах в 404 году. Их счастливый брак длился не менее 18 лет, поскольку действие «Пира» Ксенофонта происходило в 422 году. Плутарх в биографии Кимона, известного афинского полководца V в., упомянул о его горячей любви к своей жене Исодике и глубоком горе после ее смерти (Plut. Gm. 4).

Некоторые памятники из Ольвии говорят о любви и уважении к женам и матерям. Обломки двух великолепных аттических стел с изображениями женщин в идеальном облике спокойных величественных фигур в красивой одежде найдены на ольвийском некрополе. Одна из этих стел исполнена скульптором круга Фидия в последней четверти V века, другая — в первой четверти IV века[460]. К сожалению, надписи не сохранились, и нельзя сказать, кто из родственников позаботился о постановке этих памятников. Погребенные под ними женщины, несомненно, принадлежали к весьма состоятельным ольвийским семьям. Ведь подобные памятники стоили больших денег, затраченных на заказ стелы хорошему скульптору и ее перевозку из Афин в Ольвию.

О любви и скорби о безвременно ушедших дочерях свидетельствуют две другие ольвийские находки. Первая — небольшая мраморная статуя девочки, идеализированный портрет умершей дочери ольвиополита. Скульптура выполнена ионийским мастером в начале эллинистического периода[461]. Вторая находка — погребальная амфора III в., на которой ольвийский художник нарисовал проводы девочки к лодке Харона и скорбящую мать[462], (рис. 66)

Особым почетом пользовались женщины-жрицы. Им можно было воздвигнуть памятник не только на могиле, но и у святилища. Сохранился постамент такой статуи, которую в III в. установил ольвиополит Эпикрат в честь своей жены Тимо, жрицы Артемиды[463].

Если семья находилась в бедственном положении или лишалась кормильца, женщинам приходилось прясть и ткать для продажи шерсть и ткани и выходить из дома в поисках заработка. В городе они торговали на рынке, становились повитухами и кормилицами, ухаживали за детьми в других семьях, а в сельской местности работали в поле, на винограднике и в огороде. Аристофан (Thesm. 446-452) упомянул о вдове солдата, которая плела и продавала цветочные гирлянды, а Демосфен говорил о женщинах, содержавших семью торговлей лентами, помощью при родах, сбором винограда и разными работами по найму (LVII, 34, 44).

Видимо, подобные источники заработка для бедных женщин существовали и в Ольвии. Девушки же, особенно из неполноправных семей, занимались проституцией.

О существовании в Ольвии «древнейшей профессии» свидетельствует рассказ Биона Борисфенита о его матери (Diog. Laert. IV, 46). Отец философа, вольноотпущенник, женился на женщине из публичного дома, вероятно, выкупив ее оттуда. Так часто поступали молодые люди, увлеченные гетерами[464]. Наличие публичных домов в других городах Северного Причерноморья известно по эпиграфическим источникам классического и римского времени[465].

Женщины этой профессии разделялись на две категории. Те, которых называли гетерами (то есть, подругами), часто происходили из свободных семей. Известно, что в метрополии Ольвии Милете и других городах были специальные школы, где такие девушки обучались поэзии и музыке; они могли стать приятными собеседницами и услаждать своих гостей хорошей игрой на музыкальных инструментах (рис. 57). Такой гетерой была Анагора. Ее имя написано на обломке сосуда V в., найденного в Ольвии. Ей, участнице веселой пирушки, подарили кратер с памятной надписью, гласящей, что он принадлежит Анагоре и ей желают пить вино. Подобное пожелание можно было высказать лишь гетере[466].

Низшая категория продажных женщин называлась πορναί и формировалась из рабынь или девочек, отданных родителями, оказавшимися в крайней нужде. Содержательница дома, где жили такие женщины, обычно сама в молодости занималась этим ремеслом и нередко брала на воспитание выброшенных новорожденных девочек, чтобы обучать их своей профессии.

Типичные ситуации, при которых девушки вынуждены были торговать своим телом, изображены в «Диалогах гетер» Лукиана. Мать выговаривает дочери за то, что она решила показать свой характер обидевшему ее любовнику: «Не знаешь ты разве, дочка, что мы бедны? Забыла ты, сколько мы от него получили и какую зиму мы провели бы в прошлом году, если бы нам его не послала Афродита? ... Сердись, но не отвечай ему на оскорбления» (гл. 3). В другом диалоге (гл. 6) Кробилла решает сделать дочь гетерой. Через два года после смерти своего мужа-медника она с трудом перебивалась продажей его инструментов, пряла и ткала на продажу, но это не давало ей достаточных средств для жизни.

В заключение скажем несколько слов о рабынях. Их существование в Ольвии засвидетельствовано уже в архаический период в письме Ахиллодора, где говорится о рабах и рабынях некоего Анаксагора, перешедших в собственность другого гражданина Матасия, которому Анаксагор заложил свое имущество[467].

Рабынь использовали главным образом в домашнем хозяйстве. Им поручали в первую очередь самую трудную женскую работу: приготовление муки и испечение хлеба. Занимались они также изготовлением шерсти и тканей для нужд дома (Xen. Oic. Χ, 10). Нередко рабыни бывали кормилицами и няньками детей хозяев, и в этой роли они постоянно выступают в пьесах греческих драматургов. В состоятельных семьях, наряду с хозяйкой, за трудом рабынь и всем домашним хозяйством приглядывала показавшая себя верной рабыня. Богатая женщина могла позволить себе иметь специальную рабыню, ведающую туалетом госпожи и умеющую делать красивые прически. Большинство флейтисток, кифаристок, танцовщиц, которых приглашали на пиры, были рабынями[468].

Мы можем лишь догадываться о том, что состоятельные ольвиополиты не только строили красивые дома и покупали дорогие вещи, остатки которых обнаруживаются при раскопках, но также приобретали рабынь, умевших хорошо играть и танцевать, ткать или делать прически.

По находкам из Ольвии можно воссоздать тот тесный мирок, который окружал женщину. В главе о доме описан дворик, в котором гречанка проводила за различными занятиями большую часть своей жизни. Там же упоминается и об остатках лестниц, которые вели во второй этаж, где в больших домах располагался гинекей. В последней главе этой книги будет рассказано о кухонной и столовой посуде, печах и жаровнях, на которых готовили еду, что дает представление о вещах, к которым ежедневно прикасались женские руки.

Другая сфера ежедневных забот женщин относилась к обработке шерсти и ткачеству[469]. Обнаруженные при раскопках многочисленные веретена, грузила и пряслица напоминают нам об этом важнейшем занятии жительниц Ольвии. В научной литературе опубликованы некоторые из названных предметов, но еще не было ни одной попытки, объединив их в единый комплекс, восстановить на этом основании одну из важнейших сторон быта Ольвии. Это возможно сделать, если сопоставить ольвийские находки со сведениями греческих писателей и рисунками на вазах.

Из произведений античных авторов известно о существовании в греческих полисах мастерских, изготовлявших на продажу пряжу, ткани и одежду. Однако их продукция удовлетворяла лишь небольшую часть потребности населения[470]. В основном же обработка шерсти и ткачество производились в каждой семье, и на протяжении всей античности эта обязанность была одной из главных забот хозяйки дома. Об этом неоднократно упоминают многие греческие писатели, наиболее определенно Платон в «Законах» (805 d) и обстоятельнее всех Ксенофонт в «Экономике» (VII, 6; IX, 7; X, 10).

Пряли и ткали женщины всех сословий, начиная от рабынь и кончая женами и дочерьми самых богатых и именитых граждан (Aristoph. Nub. 53). На аттических вазах женщины за этой работой нередко изображаются в дорогой одежде, указывающей на их высокое социальное положение[471]. Напомним, что Гомер в «Илиаде» описал Елену с золотым веретеном в руках, а в «Одиссее» — Пенелопу у ткацкого станка. Непревзойденной ткачихой считалась богиня Афина, сурово наказавшая смертную девушку Арахну, решившуюся состязаться с ней в этом искусстве. Ежегодно самые искусные девушки Афин ткали пеплос для статуи богини на Акрополе, сходные обычаи существовали и в других полисах[472].

В греческих городах устраивали состязания лучших прях. В Таренте найден чернофигурный килик с надписью о том, что его дали в награду Мелусе, победившей девушек в искусстве прядения шерсти[473]. Во время таких состязаний использовали парадные принадлежности для прядения: веретена из драгоценных металлов или особо искусно изготовленные из дерева и кости, а также оносы или эпинероны — особые приспособления для разглаживания шерсти перед прядением. Исходя из названия (όνος — осел), предполагают, что первоначально это был кусок грубой ослиной шкуры, который клали на колени для защиты от трения шерсти. В VI в. появились керамические оносы полусферической формы, они изготовлялись до конца V в. В Северном Причерноморье фрагменты оносов найдены только на Березани и в Ольвии[474]. На двух березанских чернофигурных оносах изображены состязания на колесницах (рис. 39), на фрагментах ольвийского оноса V в. изображение утрачено.

Керамический онос длиной около 30 см надевался на правое колено; его верхняя часть, на которой раскатывали шерсть до равномерной толщины, была шереховатой, а бока украшала чернофигурная или краснофигурная роспись[475] (рис. 58). Больше всего оносов обнаружено в Афинах, где их изготовляли и вместе с другой керамикой продавали во многие греческие полисы. Они найдены на Родосе, в Олинфе, Элевсине, Беотии[476] и, как уже говорилось, на Березани и в Ольвии. Среди них есть детский онос[477]; это одно из немногих конкретных свидетельств того, что девочек с раннего возраста учили прясть. Судя по тому, что керамические оносы редко попадаются при раскопках, они никогда не вытесняли кожаные приспособления для разглаживания шерсти; но последние не сохранились, как и многие другие инструменты для прядения и ткачества, которые делали из плохо сохраняющихся в земле кожи и дерева.

При раскопках Ольвии и ее хоры во всех слоях попадается масса костей овец и коз. Они занимают первое место среди костных остатков других домашних животных. Это свидетельствует, что Ольвия обеспечивала себя сырьем для шерстяных тканей, из которых делали большую часть одежды, а также ковры, покрывала, одеяла, наволочки для подушек. Шерсть была разнообразного качества, поскольку ольвиополиты получали ее не только от разных животных (овцы, козы), но и культивировали разные их породы. По костным остаткам зоологи различают две породы ольвийских овец и столько же пород коз[478].

Милетская шерсть и изделия из нее славились во всей Греции[479]; вероятно, ольвийские женщины унаследовали из своей метрополии выдающееся искусство обработки шерсти и выделки тканей. До того, как шерсть попадала в руки пряхи, ее мыли, вычесывали специальными гребнями-чесалами, отбивали палкой, чтобы сделать более мягкой, и окрашивали. В Ольвии и на ее хоре найдено несколько костяных чесал[480], но в основном чесала изготовлялись из дерева и потому не сохранились.

Дальнейшая выделка шерсти производилась женщинами в домашних условиях. Приспособления для прядения были простыми и легкими: прялка в виде небольшой палочки, веретено длиной не более 50 см, плетеные корзины для кудели (необработанной шерсти) и для клубков ниток, намотки для ниток из дерева, керамики и кости. Поэтому прясть можно было в любой комнате и во внутреннем дворике дома, где в теплое время года проходила вся хозяйственная жизнь семьи. Тяжелый же деревянный ткацкий станок стоял на одном месте в женской половине дома.

Для получение нити из шерсти и льна пользовались веретенами, которые, как и ткацкий станок, на протяжении всей античной эпохи не претерпели существенных изменений. Веретено состояло из стержня (шпинделя) и набора пряслиц и маховичков различной формы, величины и веса. Шпиндель делали главным образом из дерева, а также из кости и металла. Из дерева и кости изготовляли маховички.

Деревянные веретена в Ольвии не сохранились, однако при раскопках Боспора и Херсонеса найдено несколько их образцов[481]. В любой семье могли выстрогать для веретена круглую деревянную палочку с утолщением посредине и с заостренными концами. Однако встречаются и мастерски сделанные деревянные веретена, для выделки которых требовалось профессиональное умение. Среди них бывали и привозные, например, веретено из пальмового дерева, лежавшее в женском погребении близ Керчи[482]. Дорогие деревянные веретена иногда золотили[483].

Металлические веретена найдены в Греции[484] и в Северном Причерноморье. Из хищнических раскопок в Ольвии, производившихся в 1891 г., известно бронзовое веретено; из кургана Куль-Оба — серебряное, плакированное золотом, из Артюховского кургана — три серебряных веретена[485]. Все перечисленные металлические веретена относятся к эллинистическому периоду.

[456] Ibid. Р. 91.

[457] Винничук Л. Люди, нравы, обычаи древней Греции и Рима. М., 1988. 156-157.

[458] Lacey W. К. Ор. cit. Р. 106.

[459] Ibid. Р. 175.

[460] Лесницкая Μ. М. Аттическая стела из Одесского археологического музея / / КСИА. 1976. № 45. С. 23-27; Соколов Г. И. Античное Причерноморье. Л., 1973. №21.

[461] Вощинина А. И. Статуэтка девочки из Ольвии / / CA. 1958. № 28. С. 117-122.

[462] Зайцева К. И. Ольвийская расписная керамика эллинистической эпохи / / Художественная культура и археология античного мира. М., 1976. С. 98-100.

[463] IРЕ 12№ 190.

[464] Грейс Е. О конкубинате в Афинах классического периода // ВДИ. 1968. № 1. С. 28-52.

[465] Соломоник Э. И. Два античных письма из Крыма // ВДИ. 1987. № 3. С. 127-128.

[466] Толстой И. И. Указ. соч. С. 15. № 13.

[467] См. прим. 6.

[468] Доватур А. И. Рабство в Аттике VI-V вв. до н. э. Л., 1980. С. 69-70.

[469] Perkidou-Gorecki Α. Mode im antiken Griechenland. München, 1989. S. 38-39.

[470] Geddes A. G. Rags and Riehes: the Costume of Athenian Men in the Fifth Century // Classical Quarterly. 1987/ № 2. P. 310-311.

[471] См., например, изображение женщины в нарядной одежде с веретеном в руках на краснофигурной пиксиде начала V в.: Zinserling V. Die Frau in Hellas Leipzig, 1972. Taf. 38.

[472] Milne Μ. 1. Α Prize for Woolworking / / AJA. 1945. V. 59. № 4 Ρ 530-533

[473] Ibid. P. 528.

[474] Козуб Ю. И. Отчет о работе Загородного отряда Ольвийской экспедиции в 1975 г. // Научный архив Института археологии HAH Украины. 1975/21. С. 19; Горбунова К. С. Аттическая чернофигурная керамика из раскопок 1962-1971 гг. на участке «Г» о. Березань / / Художественные изделия античных мастеров. Л., 1982. С. 42-44.

[475] Perkidou-Gorecki А. Ор. cit. S. 16-19.

[476] Robinson D. Excavations at Olynthos. V. 10. London 1941 Ρ 484-490

[477] Ibid. P. 490. № 41.

[478] Топачевський В. О. Фауна Ольвії // Збірник праць Зоологічного музею. № 27. Київ, 1956. С. 71; Журавлев О. П. Домашние овцы и козы эллинистического периода Ольвии / / Некоторые вопросы экологии и морфологии животных. Киев, 1975. С. 22-24.

[479] Кобылина М. М. Милет. М., 1965. С. 29; Gilbert Ε., Aström P. Thread of Ariadne. Göteborg, 1970. P. 11.

[480] OAK 1901. C. 20. Рис. 45; Виноградов Ю. Α., Марченко К. К. Античное поселение Лупарево 2 / / Ольвия и ее округа. Киев, 1986. С. 66. Рис. 5, 13. Многие из этих орудий не опубликованы, например, три чесала из рога благородного оленя, найденные на Березани в 1975 г. (инв. № АБ 1975/298, 461, 462).

[481] Сокольский Η. И. Деревообрабатывающее ремесло в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1971. С. 219.

[482] Сокольский Н. И. Указ. соч. С. 219 Рис 67

[483] ДБК. Табл. 30, 8.

[484] Robinson D. Op. cit. P. 374.

[485] Яковенко Ε. В. «Скіпетр цариці» з Куль-Оби // Археологія. 1973. № 11. С. 39-43; Максимова М. И. Артюховский курган. Л., 1979. С. 88.