Энергия продолжает бить из Данте, голубые щупальца щелкают в воздухе и изменяют все, до чего дотрагиваются. Стойка превращается в темные вздымающиеся лозы, густо усеянные синими шипами. Пистолет с транквилизатором скользит во мрак.
На прекрасном лице Данте выражение восторга — такое же, как когда он сжег дом Прейжонов.
В тот момент Хэзер была в ужасе от Данте. От того, что он может сделать, его способностей. Впрочем… был ли Данте голосом для своей матери? Для всех жертв Джоанны Мур?
— Поговори со мной, — произнес Данте.
Хэзер отвела взгляд от окна. Улыбаясь, она сжала руку Данте. Его кожа пылала под ее ладонью, словно в лихорадке.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Cavabien[76]. — Данте удерживал ее взгляд, его собственный был открыт и решителен. — Поговори со мной, Хэзер.
Она кивнула. Разговор мог помочь.
— Что ты сделал с Мур… что… как…?
— Не знаю, — произнес Данте и провел рукой по голове, пропуская волосы сквозь пальцы. — Я никогда не делал… такого… раньше. Ты сказала, что слышала песнь? Это связано с ней. Я чувствую. — Он положил их сплетенные руки себе на грудь, прямо над сердцем. — Словно перебирать струны на гитаре или сочинять музыку на синтезаторе.
— Это способность создания ночи или Падшего?
Данте удивленно уставился на нее.
— Как ты узнала?
— Твой отец сказал мне, — ответила Хэзер.
Данте кивнул и посмотрел в сторону, на скулах заходили желваки. Спустя мгновение он произнес:
— Почти уверен, что это способность Падшего. Я привык думать о себе как о создании ночи, но… — Он пожал плечами.
— Ты можешь это контролировать?
— Не всегда. Нет. — Данте посмотрел на нее, отраженный свет блестел в его глазах.
— Ты контролировал это тогда?
— Более или менее.
— В смысле?
— В том смысле, что у меня в голове не было конечного результата, — сказал он тихо. — Но я хотел завершить все это — покончить с ее гребаными играми. — Он снова начал гладить тыльную сторону ее ладони большим пальцем, успокаивающее движение — для них обоих, она чувствовала.
Данте был созданием ночи и Падшим, и убийцей. Этого более чем достаточно, чтобы заставить женщин — во всяком случае, женщин в здравом уме — пронзительно кричать в ночи. Но в нем, помимо этого, было еще так много всего: мальчик, который желал своей принцессе доброй ночи и возвращался в подвал в одиночестве; мужчина, который справился со своими эмоциями, накрыв тело подруги курткой и сидя рядом, чтобы она не была одна; и любовник, подходящий женщине как никто другой — душой и телом — просящий ее остаться.
Когда я с тобой, так тихо. Гул прекращается.
Беги от меня как можно дальше.
Отражает ли хоть одна из этих фраз настоящего Данте? Или они обе? Принадлежала ли ему собственная жизнь хоть когда-то?
Хэзер вглядывалась в его темные глаза, красивое лицо. Несмотря на все то, кем он являлся, или, быть может, именно из-за этого, он каким-то образом пленил ее сердце. Она не знала, чем именно, и это до смерти пугало. Ей нужны были ответы. Ей нужна была возможность перевести дыхание.
— К чему это все? — спросил Данте, глядя на нее. Его большой палец покоился на ее руке. — Хэзер?
— Я хочу, чтобы ты отправился домой, — тихо проговорила она. — Я вернусь в Сиэтл сразу же, как меня отпустят. Там меня ждет куча дерьма, с которым надо разобраться.
— Ты не должна справляться с этим в одиночку.
[76] Ca va bien — Я в норме.