Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ю. Циглер подчеркивает и еще одно важное отличие взглядов Б. Бернстайна от послуживших им основой теорий Б. Уорфа: в то время как последний, рассматривая способы употребления языка, воздерживался от оценочных характеристик, у Б. Бернстайна всякое языковое использование как таковое уже содержит в себе нечто отрицательное. Язык как «мир возможностей», «мир свободы» постоянно противопоставляется им любой форме речи.

Идеальный говорящий и носитель кода находятся, таким образом (так же, как и сам язык и код), в отношении «рестрикции» друг к другу, причем эта рестрикция имеет чисто отрицательное значение.

Типичной чертой «теории языковых кодов», по признанию многих критиков, является ее четкая антиобщественная направленность. В ней постоянно противопоставляются индивид и общество, автономия и коллективность. Общественному способу существования противопоставлено «чистое» внеобщественное бытие индивида, находящегося в антиномии к обществу. В конечном счете выделяются две категориально противоположные группировки людей – полностью подверженных давлению общества «имплицитов» и обладающих определенной автономией и свободой индивидов в собственном смысле этого слова – «эксплицитов».

«Сложный» код Б. Бернстайна – это фактически способ выражения и общения, характерный для индивидов. К тому же в противопоставлении кодов ярко проявляется его мелкобуржуазная концепция «свободы», которая противопоставляет свободу и принуждение, полный контроль и полную автономию, игнорируя постоянную диалектическую взаимосвязь этих явлений. Индивид при этом фигурирует как «исключение», уже в самом его определении содержатся такие качества, как несравнимость, неповторимость, особенность.

Не понимая роли производственных отношений в жизни общества, Б. Бернстайн рассматривает неравенство среди его членов просто как различия, к которым им надлежит приспособиться. Процессы этой «социализации» протекают, согласно его теории, различно в разных социальных структурах: в рабочем классе – как бездумное, интуитивное усвоение коллективных норм, а в «среднем классе» – как основанное на индивидуальной автономии, рассчитанное и эгоцентричное приобщение к существующему порядку.

По Б. Бернстайну, человек является собственно человеком только вне общества, а его участие в жизни и деятельности общества – это всегда «рестрикция». В отличие от «среднего класса» представителям «низшего класса» не свойственно сознание обязательной ролевой организации общества, ввиду чего у них отсутствует готовность к смене ролей, а для многих проблема социальной роли как таковой якобы вообще не существует.

Ю. Циглер указывает, что в «теории кодов» явственно проявляется фетишизация языка как средства обеспечения общественного положения и социальной роли. В зависимости от того, пользуется говорящий «сложным» или «ограниченным» кодом, он либо сам владеет языком в такой степени, что обеспечивает этим себе свободу социальных действий, либо становится объектом языкового господства представителей противоположной социальной структуры. Только тот, кто владеет языком, владеет самим собой, только он свободен и может противостоять давлению общества, осуществляемому посредством языка.

В действительности, однако, речевая деятельность «среднего класса» вовсе не является идеальным способом пользования языком. В самом этом классе степень владения языком различна, как различна и позиция каждого его представителя в социальной иерархии. Точно так же далека от реальности нарисованная Б. Бернстайном картина использования языка рабочим классом. Как установил У. Лабов,

Кстати, и само понимание «свободы выбора» языковых средств в различных кодах у Б. Бернстайна явно противоречиво. Как отметил Й. Губер,

Ю. Циглер подчеркивает, что «теория языковых кодов» Б. Бернстайна всем своим содержанием направлена на утверждение существующих общественных отношений. Более того, она ставит своей целью предохранить это общество и его строй от каких бы то ни было перемен.

Не случайно в описании обоих кодов всячески осуждаются как раз те свойства, которые всегда приносили успех рабочему классу в его борьбе с угнетателями – классовое самосознание, солидарность, сознание общности интересов, непримиримость в классовых боях. Их-то Бернстайн и пытается представить в качестве главных причин униженного положения рабочих в современном капиталистическом обществе.

Последовавшая после опубликования работ Б. Бернстайна критика в его адрес, и в частности разоблачение идеологической сущности «теории кодов», вызвали у Б. Бернстайна раздражение и жалобы на то, что его не поняли. Но достаточно ознакомиться с его последующими работами, чтобы убедиться, что он по-прежнему не изменил своих взглядов и, как и ранее, продолжает

Исследуя ли различное отношение матерей различных классов к использованию игрушек в воспитании детей, выясняя ли, какое значение придают матери речевым средствам воздействия на детей в младенческом возрасте, он нигде не касается социальных условий, в которых происходит изучаемый им процесс, в связи с чем устанавливаемые им различия, как и раньше, находят свое объяснение лишь в лингвистических особенностях соответствующих языковых кодов. Когда он заявляет, что

то это не что иное, как перепевы прежних утверждений о различиях в психологии восприятия, якобы свойственных рабочим и представителям противоположного класса уже в силу одной их классовой принадлежности.

М.А. Халлидей в предисловии ко второму тому сборника «Класс, коды и контроль» делает попытку оправдать Б. Бернстайна, доказывая, что он, мол, вовсе не имел в виду объяснить все причины неэффективности обучения детей низших социальных слоев. Сущность его теорий якобы заключается вовсе не в этом, а в том, что это

Но если теория Б. Бернстайна действительно представляет собой столь всеобъемлющее учение об обществе, то почему же именно общественные причины исследуемых им явлений остаются нераскрытыми? Утверждая, что понимание «ограниченного кода» как более низкой речевой формы будто бы искажает подлинную сущность теории Б. Бернстайна, М.А. Халлидей в то же время признает, что никакие попытки свести дело к одним лишь различиям в форме использования языка не могут принести успеха, поскольку беды ребенка из рабочей семьи прежде всего обусловлены социально.

Уход от этих социально-классовых проблем и является основной ошибкой Б. Бернстайна.

В философском смысле теория языковых кодов носит открыто идеалистический характер. Продолжая линию гумбольдтианцев, следуя по стопам Б. Уорфа и Э. Сепира, Б. Бернстайн отстаивает идею формирующего и контролирующего воздействия языка на социальные отношения и структуры.

На самом деле язык, конечно, не может быть самостоятельным, автономным агенсом, который мог бы сам по себе воздействовать на общество, а тем более определять характер миропонимания его членов.

В начале нашего рассмотрения мы уже указывали на несостоятельность тех теорий, которые пытаются установить взаимнооднозначные связи между языком и социальными классами или группами.

Социальная дифференциация языка восходит к социальному расслоению общества лишь в конечном счете, через посредство целого ряда таких промежуточных факторов, как, например, функциональная роль той или иной подсистемы языка, социальная ситуация речевого акта, установка говорящего, местные исторические условия и многие другие (см.: Швейцер, Никольский, 1978, 16). Эта сложная опосредованная связь осталась непонятой Б. Бернстайном. Вне его внимания оказалась и роль речевой ситуации, от которой в значительной степени зависит использование языка в целом и его отдельных средств в частности.

А.И. Домашнев совершенно справедливо указал, что Б. Бернстайн не заметил еще одного важного различия: представители рабочего класса пользуются не «ограниченным кодом» общенационального языка, а

Таким образом, то, что представляется Б. Бернстайну оппозицией ограниченного и сложного кодов, в действительности отражает совершенно иного рода отношения – между языковыми разновидностями.

В работах Б. Бернстайна сделано немало интересных наблюдений в области специфики городского просторечия, можно найти кое-что полезное и в его анализе детской речи. Но большинство этих фактов истолковано им неправильно – как непосредственное и прямое порождение психологии социальных классов. Еще менее обоснованными оказались его попытки доказать, что описываемые им формы речи в какой-то мере могут определять социальное поведение говорящих.

Пытаясь связать языковые явления с психологией говорящих, Б. Бернстайн во многом исказил подлинную действительность, в частности приписал представителям рабочего класса ряд мнимых отрицательных качеств социально-психологического характера. Одновременно он идеализировал способы использования языка и речевого поведения представителей «среднего класса», поставив этим свою теорию на службу наиболее реакционным кругам господствующего класса капиталистического общества. Многие из рассуждений и наблюдений Б. Бернстайна, – в таком виде, как они изложены в его трудах, – способны лишь послужить материалом для буржуазной пропаганды, и, по-видимому, сами во многом ею подсказаны.

1.2. Философские основы теории усвоения языка Н. Хомского

Генеративная (трансформационная) грамматика, основателем которой был Н. Хомский, в последние десятилетия занимает ведущее положение в языкознании США, оказывая значительное влияние на лингвистические исследования в других странах. Вызвала она и серьезную критику (см.: Адмони, 1971; Андреев, 1976; 1977; Кривоносов, 1977; Солнцев, 1976; Холл, 1978 и др.), которая, однако, была направлена, главным образом, против чисто языковедческих положений этой теории. Философские ее основы, в частности концепция «врожденных идей», привлекали к себе сравнительно мало внимания или рассматривались как нечто второстепенное, дополнительное, мало связанное с основным содержанием. Между тем сам Н. Хомский придает этой концепции большое значение, прежде всего подчеркивая ее философскую направленность. Всем своим содержанием она имеет непосредственное отношение не только к проблемам языка, но и к общей теории познания. Ввиду этого критический анализ философских положений теорий Н. Хомского представляется нам весьма необходимым.

Окончательно эта концепция сложилась в конце 50-х годов, но, по признанию самого Н. Хомского, имплицитно присутствовала в его трудах и раньше (См.: Chomsky, 1979, 111). Наиболее обстоятельно она изложена в его теории усвоения языка (language acquisition theory), которую Н. Хомский считает одним из основных разделов лингвистики:

В этом с ним вполне можно согласиться: от того, как мы будем понимать процессы усвоения языка человеком, толковать формирование и развитие его индивидуальной языковой системы, в значительной степени зависит и понимание сущности языка, его строения и функции.

Н. Хомский усматривает в усвоении языка ребенком некую закономерность, кажущуюся ему парадоксом: содержание и направленность этого процесса как будто состоят в том, что на основе ограниченного и несовершенного опыта у человека в этот период развивается необычайно богатая система знания. Ребенок, в представлении Н. Хомского, от самого рождения воспринимает от окружения «плохой язык» (буквально «bad language»), т.е. неправильные формы, ошибочные употребления единиц, обмолвки, искажения, нарушения последовательности изложения и т.п. Эти высказывания в своей совокупности не только «дефектные», но и фрагментарные, количественно ограниченные, скудные. Извлечь из столь незначительного объема некачественных данных достаточное знание языка путем индукции, т.е. используя сегментацию, идентификацию, обобщение, классификацию и т.д., по мнению Н. Хомского, немыслимо, тем более что усвоение осуществляется в «столь короткое время». Всякие доказательства возможности формирования языковых знаний из опыта общения ребенка со взрослыми им категорически отвергаются. Ведь у каждого ребенка этот опыт иной, каждый ребенок растет в ином окружении, языковые данные, воспринимаемые органами чувств, у каждого разные, и объем их тоже неодинаков, но, несмотря на это, все дети усваивают одну и ту же грамматику, причем якобы не обнаруживающую никаких индивидуальных отклонений от «правильности». Ни различия в умственных способностях детей, ни разный уровень владения языком у людей, их окружающих, не оказывают, по словам Н. Хомского, никакого влияния на складывающуюся у детей и развивающуюся языковую систему (см.: Хомский, 1972, 97).