Язык и идеология: Критика идеалистических концепций функционирования и развития языка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Необходимо прежде всего иметь в виду, что термины «класс», «социальная структура» и другие понимаются Б. Бернстайном по-своему. Еще В.М. Жирмунский предупреждал, что слово классовый

Несмотря на то, что Б. Бернстайн в своих трудах нередко ссылается на К. Маркса, он так и не усвоил марксистского понимания общественных классов как

Вместо этого в качестве критериев выделения общественного класса Б. Бернстайн избирает далеко не определяющие и несущественные признаки – образовательный уровень, степень квалификации и др.

Следуя в русле традиционной буржуазной социологии, он замалчивает существование класса эксплуататоров и класса эксплуатируемых, равно как и антагонизм между ними. Он расчленяет рабочий класс, объединяя его квалифицированные слои вместе с мелкой и средней буржуазией (и, по-видимому, с интеллигенцией) в так называемый «средний класс». Слой крупной буржуазии при этом маскируется туманной формулировкой «ассоциированных со средним классом уровней» (или «групп»). Термином «рабочий класс» в работах Б. Бернстайна обозначаются только полуквалифицированные и неквалифицированные рабочие, причем автор не прочь включить сюда же и различного рода деклассированные прослойки.

В качестве базисной линии, от которой начинает возвышаться социальная структура «среднего класса и ассоциированных с ним групп», Б. Бернстайн принимает тип семьи, в которой хотя бы один из родителей имеет образование выше начального или обладает определенной квалификацией. В основном он относит к этой категории представителей умственных профессий, хотя признает, что

Ниже принятой им базисной линии располагается «рабочий класс», к которому причисляются также… группы уголовников, солдаты, уличные шайки подростков. Таким образом, к терминам, которыми Б. Бернстайн обозначает социальную принадлежность, следует относиться с большой осторожностью. Его «средний класс» – это далеко не только «мелкая и средняя буржуазия» (см: Швейцер, Никольский, 1978, 17), а «рабочий класс» в его толковании – это вообще что-то весьма бесформенное.

Не видя (вернее, не желая видеть) основного отличия между классами капиталистического общества – по их месту в общественном производстве, отношению к средствам производства и доли в распределении материальных благ, Б. Бернстайн усматривает чуть ли не главное различие между ними в психологии их представителей. Так, основными особенностями лиц, принадлежащих к «среднему классу и ассоциированным с ним группам», он считает предприимчивость, инициативность и целенаправленность действий. Представители этой «социальной структуры», по его мнению, осознают важность той зависимости, которая существует между применяемыми средствами и поставленными целями, и придают большое значение тем понятиям и оценкам, которые связаны с данными процессами. Им свойственна определенная дисциплина поведения, ориентирующая на определенные ценности и стимулирующая их достижение. Представители этого класса способны принимать меры к достижению отдаленных целей, организуя для этого рассчитанный, целенаправленный ряд мероприятий. В целом для них характерно активное отношение к окружающим социальным объектам и связям (Bernstein, 1971, 25). Представители «рабочего класса», в изложении Б. Бернстайна, лишены всех этих качеств. Они в основном поглощены окружающим их настоящим и не могут разрабатывать какие бы то ни было планы на будущее. Цели, которые их занимают, более близки и конкретны, а общее отношение к окружающим объектам якобы не творческое, а пассивное (non-instrumental).

Психология взрослых представителей тех или иных классов, согласно Б. Бернстайну, целиком обусловлена особенностями их воспитания. По его словам, ребенок из семьи «среднего класса» усваивает формы социального поведения («социализируется») в окружении формально расчлененной социальной структуры. Как его семья, так и он сам постоянно расценивает всякие внешние воздействия с точки зрения того, насколько они содействуют (или не содействуют) достижению отдаленных целей. В этих семьях существует четкая, последовательная система поощрений и наказаний, которая ориентирует поведение ребенка относительно различных целей и ценностей. Вся совокупность воспитательных мероприятий и эмоциональная обстановка нацеливают такого ребенка на будущее. Чуть ли не с самого рождения на него смотрят как на личность, имеющую определенные права. В результате тщательного и заботливого воспитания у него развивается ранняя индивидуализация.

Рабочая семья, в освещении Б. Бернстайна, напротив, менее организована и в воспитании детей не целенаправленна. Родительская власть здесь, как и в семьях «среднего класса», достаточно сильна, но она не может обеспечить ребенку такое окружение, в котором система ценностей и целей была бы четко упорядоченной. Права родителей по отношению к детям осуществляются чаще всего бессистемно и произвольно. Перед ребенком не ставятся отдаленные, долгосрочные цели, поэтому вся его деятельность (как и деятельность семьи) сосредоточена в настоящем. Относясь с интересом к друзьям и родственникам, эти дети не стремятся к знакомствам, которые могли бы обеспечить им связи, полезные для будущего (Bernstein, 1971, 32). В результате в семьях каждого из этих двух противостоящих типов воспитываются люди различной социальной ориентированности. Семья «среднего класса» стремится вырастить человека, направленного на достижение определенных целей, но в то же время способного их видоизменять по своему усмотрению. Из рабочей семьи, по мнению Б. Бернстайна, вырастают люди, лишенные подобной предприимчивости, инициативы и способности к социальному продвижению.

Б. Бернстайн стремится доказать, что упомянутые различия в ориентации детей вырабатывают у них и разную восприимчивость к окружающему. Дети рабочих якобы способны воспринимать преимущественно общее содержание объектов, тогда как их сверстники из «среднего класса» чувствительны также к структуре объектов и к их взаимоотношениям с другими объектами.

Все эти особенности, по глубокому убеждению Б. Бернстайна, должны неминуемо отражаться на использовании языка (language-use) представителями разных классов: каждая форма социальной организации – по терминологии Б. Бернстайна «класс» – пользуется собственной формой речи. Размежевание по этой линии тоже будто бы берет свое начало еще в детстве. Например, в соответствии со своей «упорядоченной структурой» семьи «среднего класса» обычно не поощряют слишком непосредственного или бурного выражения эмоций. Между их выражением и восприятием обычно стоит слово, языковая оболочка, причем большое значение в этих случаях придается именно характеру используемых языковых средств. Тип языковой структуры (определенные связи слов и предложений) порождается определенной структурированностью эмоциональных реакций, специфичной для данного общественного класса, и, в свою очередь, воздействует на эти реакции, организуя и направляя их надлежащим образом.

В этом четко проявляется следование Б. Бернстайна неогумбольдтианскому направлению в языкознании, представители которого, не отрицая коммуникативной функции языка, принижают ее и считают производной от главной – функции мыслеобразования. Сам Б. Бернстайн подтверждает, что на его концепции оказал большое влияние Э. Сепир, который, как известно, понимал язык

Не в меньшей степени теории Б. Бернстайна связаны и с учением Б. Уорфа о языке как средстве формирования человеком своего миропонимания и собственной личности.

Различия в восприятии мира, характерные для разных общественных классов, приводят к тому, что, по утверждению Б. Бернстайна, каждому из них свойственна собственная форма использования языка: рабочий класс пользуется так называемым общим языком (public language[1]), а «средний класс» – формальным языком (formal language). Первая форма описывается им довольно подробно:

В нем большую роль играют так называемые невербальные (т.е. неязыковые) способы выражения значений – жесты, мимика, телодвижения, модуляции голоса по тону, громкости и др. Как в содержании, так и в выражении эта форма речи содержит очень мало личного, индивидуального.

В «формальном» языке, напротив, Б. Бернстайн отмечает преобладание индивидуальных, личных характеристик выражения. С самого детства здесь уделяется внимание прежде всего построению высказывания, разнообразию средств связи слов и предложений, навыкам выражения мыслей своим личным, особым образом. Невербальные средства занимают здесь обычно незначительное, подчиненное место. Уже в ранние годы вырабатывается чувствительность к форме пользования языком – довольно сложным и тонким средствам изложения. Эта языковая форма действует, в свою очередь, как динамическая рамка, налагаемая на восприятие окружающего.

Поскольку эта концепция закрепляет за каждым «классом» свой особый способ использования языка, А.Д. Швейцер назвал ее «теорией изоморфизма языковых и социальных структур» (см.: Швейцер, Никольский, 1978, 17), но при этом он отмечает условность подобного обозначения:

Можно также добавить, что закрепленным, в освещении Б. Бернстайна, является лишь «формальный» язык, пользование которым составляет прерогативу «среднего класса», что же касается «общего» языка, то им могут пользоваться представители обоих классов.

Среди социолингвистов ФРГ теория Б. Бернстайна известна под названием «гипотезы недостаточности» (Defizit-Hypothese) (см.: Ziegler, 1975, 38), поскольку в ней одна из форм речи характеризуется недостаточностью средств выражения. Иногда эту теорию они называют также «концепцией языковых барьеров» на том основании, что носители более ограниченной формы речи менее интенсивно устанавливают социальные контакты с другими социальными группами (см. об этом: Домашнев, 1980; Яхнов, 1976, 228). Эти (и подобные им) обозначения тоже не отражают подлинной сущности обсуждаемой теории, которая состоит не в том, что формы речи, используемые различными классами, отличаются количественными параметрами или ролью в межгрупповом общении, а в том, что они социально обусловлены, непосредственно соотнесены с определенной социальной структурой («классом»).

Как пример различий в способе использования и восприятия языка Б. Бернстайн приводит обращение матери из «среднего класса» к расшалившемуся ребенку: Iʼd rather you made less noise, darling. «Ты бы меньше шумел, мой дорогой». Эта реплика воспринимается ребенком как вполне однозначное повеление прекратить шум. Слова rather и less понимаются им как ключевые, требующие немедленной реакции, и обычно оказываются весьма действенными.

Б. Бернстайн указывает, что если бы это же высказывание было обращено к ребенку из рабочей семьи, данные ключевые слова (как и все высказывание в целом) не оказали бы должного воздействия. Для него то же самое содержание было бы выражено более адекватным образом средствами «общего языка», например: Shut up! «Заткнись!» (Bernstein, 1971, 26). Последнее выражение было бы в равной степени значимым и для ребенка из «среднего класса», но важно то, что дети этой высшей социальной структуры научаются реагировать на обе эти формы обращения и при этом способны тонко дискриминировать структуру каждого из них. Ребенок из рабочей семьи, напротив, научается отвечать только на одну из этих речевых форм, которую якобы воспринимает нечленимо, как цельную команду. В том случае, когда к нему обратятся с высказыванием первого типа, то, если даже он его поймет, восприятие будет характеризоваться следующими особенностями: а) он не сможет определить качественное различие этих двух форм выражения; б) форма первого из них будет восприниматься им как показатель чужого, более высокого социального уровня; в) ребенок будет вынужден каждый раз переводить речевую форму «формального» языка на более близкую и понятную ему форму «общего». В тех случаях, когда такой перевод не удастся, он будет озадачен и просто не поймет, в чем дело (см.: там же, 27). Первую из указанных здесь особенностей нельзя не считать сомнительной, остальные вполне правдоподобны. Б. Бернстайну следовало бы, однако, указать, что ребенок рабочего в таких случаях будет вынужденным каждый раз переводить не только непривычное языковое выражение обращения, но и всю речевую ситуацию, соотнося ее с более знакомой, социально обусловленной обстановкой собственной семьи, где матери и некогда и незачем обращаться к детям столь велеречиво.

Б. Бернстайн перечисляет следующие лингвистические признаки «общего» языка:

1) Использование коротких, грамматически простых, зачастую незавершенных предложений; обилие «бедных» синтаксических конструкций; преимущественное использование глагольных форм действительного залога. Более частое использование именных конструкций по сравнению с глагольными, что якобы отражает бóльшую сосредоточенность внимания на предметах, чем на процессах.

2) Частое использование союзов so «поэтому», then «тогда, затем», and «и, а», because «потому что». Ограниченное применение других союзов и преобладание простых синтаксических конструкций, что сужает возможности выражения тонких оттенков значения, усиливает приблизительность передачи логических различий.

3) Частое использование коротких приказаний и вопросов.

4) Ограниченное и фиксированное употребление прилагательных и наречий, приобретающих при этом характер «социальных ярлыков». Это, в соответствии с представлениями Б. Бернстайна, крайне снижает возможности передачи индивидуальных характеристик объектов и процессов.

5) Редкое употребление в функции подлежащего безличных местоимений one, it, что, по мнению Б. Бернстайна, лишает говорящих важного средства объективации опыта. Вместо этого в «общем» языке безличность чаще выражается местоимениями we «мы» или you «вы», которые не являются адекватной заменой, поскольку относят высказывание к местному опыту и отношениям.

6) Использование вопросов, нуждающихся в подтверждении, например: Just fancy?; Itʼs only natural, isnʼt it?; I wouldnʼt have believed it? Усиливая аффективность речи, они в то же время ограничивают стимулы к продолжению диалога.

7) Частое использование императивных предложений, в которых «объединяются причина и следствие», например: Do as I tell you; Hold on tight; Youʼre not going out; Lay off that!

8) Предпочтение из общих ресурсов фразеологии самых аффективных и наименее мотивированных единиц, что также усиливает эмоциональное содержание речи за счет логического.

[1] Иногда этот термин Б. Бернстайна переводят как «общенародный язык», что, по нашему мнению, неправильно отражает подразумеваемое содержание (см., например, «Питання теорiï мови в зарубiжному мовознавствi». Kиïв, 1976, с. 22).