– Да, – кивнул отец. – Но никаких следов борьбы на ее теле нет. Джером считает, что преступников было двое; один держал ее за руки, а другой душил.
Я моргнула. Раз. Другой. Перед глазами встали ноги Бренды в нейлоновых чулках, потом колючая юбка – такая отстойная, как будто ее достали со дна коробки на дворовой распродаже.
– Для чего они ее переодели?
– Что?
– Бренда была в чужой одежде. У нее таких вещей никогда не было. Зачем они надели их на нее?
Отец выглянул в окно и снова перевел взгляд на меня:
– Откуда ты знаешь, что это не ее вещи?
– Знаю. У Бренды не было такой одежды.
Губы отца напряглись; они едва шевелились, когда он выдал:
– Может быть, ты не настолько хорошо знаешь своих друзей, как полагаешь.
В груди зажегся сигнальный огонек. Я не знала, что он там есть.
Щелчок. Шипение.
Эти слова должны были обескуражить меня, привести в замешательство: мой собственный отец заявил, что я ошибалась насчет тех людей, которых любила. Но они возымели обратное действие. Они меня завели. Это я-то не знала своих подруг? Возможно, я не знала всего, чем они занимались и с кем. Но я знала, какими людьми они были.
Я знала их сердца.
Я позволила разгореться этому внутреннему огню, но тихо. Я еще не была готова его демонстрировать.
– А Морин тоже задушили? – холодно уточнила я.
Отец странно хмыкнул и встал:
– Давай не будем об этом, Хизер. Пускай Морин лежит, упокоенная в земле.
Я вскинула глаза на отца – на моего сильного отца, красивого, как Кеннеди, хоть и не такого знаменитого. И впервые разглядела его, увидела настоящего. Огонь, который он разжег во мне своим внезапным плачем, заполыхал. Я почти чуяла его запах, слышала пощелкивание язычков пламени. Это было приятно и пугающе одновременно. Но и слишком тяжело. Мне надо было куда-то уйти, пока он не сжег все дотла – и хорошее, и плохое.
Я встала, слегка покачнулась:
– Пойду прогуляюсь.
– На улице очень жарко.
– В тоннелях, – пробормотала я, уже устремившись к подвалу.
Я все еще не высвободилась до конца из плена старых шор, ждала, что папа меня остановит, скажет, что там опасно, что лучше нам забрать Джуни, побыть дома всем вместе – как крепкая, сплачивающаяся в тяжелые моменты семья.
Но отец налил себе выпить.
Меня даже слегка отпустило оттого, что мы перестали притворяться.
Спустилась в подвал, схватила фонарик и открыла дверь. Холод, повеявший из тоннеля, был как блаженный поцелуй. «В какую сторону пойти?» – заколебалась я. А потом поняла: лишь один человек мог принести мне облегчение.
Ант.
И я побрела к его дому. Приложила ухо к двери его подвала. Ничего. А затем мне почудился какой-то звук за ложной дверью напротив, в нише. Как будто кто-то скребся или скоблил чем-то по полу. Но это разыгралось воображение.
Я развернулась и пошла домой.