Далекий дом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну как? — спрашивал он, склоняясь опять над брезентом, и слышал ее кроткий ответ:

— Ничего.

Он тут же забывал о ее присутствии, потом, вспомнив, спрашивал:

— Где вы теперь играете?

— На острове. Станем в кружок и играем.

— И мяч улетает в воду…

— Ага.

Проходило, наверно, полчаса.

— Кто вчера велосипед брал?

— Я, — отвечала она. — А что?

— Ничего.

Сумерки волновали его. С улицы слышалась гармошка, голоса девчат и парней. Он брал за углы брезент и, подняв, как за горлышко мешок, клал в кабину и захлопывал дверцу. Потом он брал камеру и направлялся в дом, чтобы клеить ее при свете лампы. Ее тихие, кроткие шаги преследовали его. «Я не хочу, чтобы она шла», — думал он. Но ничего ей не говорил, и она входила за ним в серый, пыльный, гулкий полумрак дома.

Она исчезала незаметно. Глянув туда, где она только что сидела, он просто не видел ее. Ему становилось скучно и одиноко. И тоскливо от мысли, что ей надоест когда-нибудь сидеть возле него…

Скоро ему понадобилось чинить рессору, и он отвез ее в мастерскую депо. Человек, который исполнял его заказы, болел. У Якуба оказалось два пустых дня. К усталости многодневной изнурительной работы присоединилась усталость пустых дней ожидания, и он почувствовал себя так скверно, так беспомощно и одиноко.

«Вот вчера ее не было, — думал он, сидя на крыльце, — и сегодня нет. Если и завтра не придет?..» Он вздрогнул на щелк калитки, но от волнения не мог подняться, только смотрел, как она вошла, закрыла калитку и двинулась туда, где стоял автомобиль и где сиживала она обычно, — тут он окликнул ее. И когда она остановилась и медленно повернулась, он уже бежал к ней.

Он обнял ее и почувствовал жутковатое восхищение. Он не отрываясь смотрел на нее, он как будто боялся, что стоит отвести глаза — и в следующую минуту она исчезнет. Не сразу он принял ее глаза, полные восторга, ошеломления, стыда. И он поднял ее и пронес, качаясь, за дверцу, оплетенную таловым хворостом, на задворье, где густая дикая трава покрывалась мраком падающей ночи…

«Если бы ты обождала, — думал он, лежа на спине и переживая недавнее сладостное ослепление, свою черствость, и нежность, и тоску страха, которая держала ее только минуту, и — как вспышка — слияние, полное восторга и стыда. — Если бы я знал, что ты станешь ждать!»

«А сколько ждать?» — как бы услышал он ее вопрос.

— Ну почему так? — она явилась, точно выследив его, растерянного и разочарованного, точно услышав вопрос: что дальше? Смешна и безразлична стала ему колесница с парусом. Сколько дней пройдет, прежде чем и этот вожделенный автомобиль станет не больше, чем развалина, над которой он убивает столько времени? Она не мешала ему, нет — разве мог он так подумать? Но почему это застало его, когда он ничего еще не достиг и результатом всех его страстей был только вопрос: что дальше?

Она села, и, как тень ее, поднялся и сел он. Он накрыл ей плечи пиджаком, обнял и сидел так до утренних сумерек, обреченный, счастливый, ласковый, негодующий…

Он уснул потом в кабине автомобиля и проснулся в полдень от духоты, стука копыт, храпения лошади и голосов ребят.

6

Как заклинание повторял он над больным конем слова, что теперь уж ни скачки, ни спешки, ни богатства, у которого ноги побыстрей, чем у любого коня, — ничего им не нужно. Он давно уж — еще Бегунец был вынослив и борз — отказался от прельстительных мечтаний о богатстве, о выгоде, большей, чем дадут ему совместные — его и коня — усилия, от всего того, что могло бы унизить в нем его достоинство. И в ту зимнюю ночь он как заклинание повторял то, о чем давно думал.

А когда не стало коня, окончательно ушли в прошлое все его желания, которые устремлялись дальше того, что он имел. Поэтому он и лошадь себе подбирал не привередливо, как это было прежде, когда он искал и нашел-таки прекрасного коня, каким был до последних дней Бегунец. Он купил десятилетнего неказистого, спокойного, но бодрого мерина и с чувством перемены во всей дальнейшей жизни привел его с базара во двор.

Нет, он не чувствовал еще старости — ему шел пятьдесят первый год, — но, глядя на старшую дочь, он признавал, что хотя он крепок еще и бодр, и о годы уже не прибавляют ему ни сил, ни бодрости, в то время как для дочери каждый день придает как раз то, что дни отнимают у него. В его чувстве было смирение, но и гордость, потому что он видел, как его жизнь наполняется силой и разумом в родном существе.

И сейчас он в каждом своем действии, лишенном азарта, тщеславия, хитрости, видел смысл и интерес. С апреля он пас табун, и городские лошадники в складчину рассчитывались с ним сеном, овсом, кой-какими деньжонками. А в мае еще прибавилось работы. Исполком нарезал для горожан участки вдоль берега и в степи, а опытное поле обеспечило семенами, и горожане готовились сажать картошку, огурцы, морковь, тыкву, мак. Прошел дождь-лейсан, первый теплый майский дождь, и горожане явились к Хемету — он запряг лошадь, взвалил на телегу плуг и отправился на берег. День-другой он пахал участки, хозяюшки носили ему еду, и он садился, расстелив скатерку на краю борозды, и ел, хотя до дому было совсем близко.

А потом наступал день сева. Горожане, эти лошадники, шапочники, гончары, кожевники, чьи отцы, а то и сами они в недавнем землепашцы, приходили семьями, и самый старший брал лукошко, как брали лукошко с зерном, и шел вдоль борозд, кидая в ямки картофелины и вперемешку с ними круто сваренные яйца: мол, плоды будут, ядреные! Потом ребятня набегала и собирала яйца, а одно закапывалось в борозду — пусть питается дух земли! Сеятель, окруженный ребятишками и домочадцами, садился за трапезу. Светило и грело солнце, и они сидели оживленные, отколупывали кожуру, крупно солили яйца, огромно нарезали хлеб. И Хемет вспоминал себя мальчонкой, как подбирал с пахоты яйца и складывал их в кучку, а потом садился вместе со взрослыми есть.

А осенью Хемет свозил по дворам картошку, тыкву, морковь и подсолнухи. И опять были трапезы на полосе и костры до темноты, разговоры обо всем, что относилось к плодам и злакам…

В один из таких дней он чинил колесо, спешил, потому что хозяева уже накопали картошки, увязали мешки и ждали только его. Он натягивал на колесо обод, мурлыкал себе под нос что-то веселое и думал о дочери. Он с весны еще стал замечать в ней таинственность, ту огорчающую, но и радующую родителей таинственность, которой не дано было скрыть свою суть и причины. Он наверняка знал, что у дочери появился молодой человек. Он только не знал, кто именно, и это немного интриговало его, но он ни за что не стал бы выслеживать этого молодца. Когда он вел лошадку на водопой, видел парней, гоняющих мяч, и думал: «Который из них?»

Так вот он мурлыкал себе под нос и работал. И тут жена подошла и сказала: