— Реклама? — переспросил Каромцев.
— И больше ничего, — опять он сказали вздохнул. — Зеваки шарахаются в переулки, грохоту и пыли столько — и не хочешь, да поедешь. Жизнь к тому движется, чтобы техники побольше, а мы… ямщину рекламируем.
Тут Каромцев усмехнулся:
— Уж не сани ли с парусами — техника?
— Зря вы смеетесь, — сказал Якуб. — В ту зиму у меня не получилось, потому что паруса-то к дровням приспосабливали. А если бы легкие сани, то, может, на парусах бы и ездили в ту зиму…
— Мечты, мечты, — сказал Каромцев.
— Вот вы говорите так, — возразил Якуб, — а ведь никто не верил, что в воздух можно подняться, а люди-то поднялись, летают. — Он помолчал, потом опять о своем: — Такие степи, Михаил Егорьевич, в самый раз сани с парусами приспособить…
— А летом, значит, опять на лошадках? — Хемет сказал.
А Якуб:
— Да кому захочется на лошади ездить, если он хоть раз прокатится под парусами! А если телеги на дутых шинах, да паруса… Темпы жизни такие, дядя Хемет, что на лошадях далеко не уедешь.
Хемет ничего на это не ответил.
Густо струился зной, колебал березовые рощицы и курганы по обеим сторонам дороги. На бугорках стоймя маячили суслики. Монотонное потрескивание колес, слишком складное потопывание копыт нагоняли дрему, и Каромцев склонился было в сон, когда опять услышал Якуба:
— Вот ветер дует, — размышлял тот, ни к кому вроде не обращаясь. — Бывает ли такой час, чтобы ветер в степи устал? Никогда. Это значит, хоть днем, хоть ночью паруса будут полны ветра, и езжай — куда только хочешь. Коням нужен отдых, корм. А ветру что! Сто километров за два часа, а может и быстрее. А велосипед возьмите. Летишь себе, только колеса шуршат, уж не закиснешь от тряски, от лошадиной вони…
День уже померкивал, солнце сближалось с курганами, и лиловые тени пошевеливались на бегучих ковылях. Небо еще краснело, алело вспыльчиво. Но не хлопотали птицы, скрылись в норках суслики. И угомонней, прохладнее потек ветер. Они спустились в лощину, а когда поднялись, впереди показались купы осокорей и колоколенка. Хемет остановил коней и стал пристегивать шеи пристяжных к хомутинам. В село они влетели под грохотище колес, дикие посвисты Хемета, ярый звон колокольцев.
В Ключевке, Каромцев знал, имелась тысяча десятин земли, а записано было по подворным спискам восемьсот. Он хотел выяснить, где числятся те двести десятин и почему с них не платится налог, и он надеялся, когда брал с собой Якуба, что тот поможет ему побыстрей управиться с этим делом. Но тот исчез куда-то.
Не дождавшись Якуба, он взял с собой нескольких активистов и отправился на поля. До вечера они замеряли пашни, на другой день с утра тоже пропадали на поле. Якуб точно в воду канул.
— Не видели ли моего помощника? — спросил он крестьян, и те ответили:
— Так он по дворам ходит, автомобиль ищет.
— Какой автомобиль? — удивился Каромцев.
Те только плечами пожали.
Якуб появился наутро, волоча побитый, облезлый велосипед. Лицо у него было осунувшееся, бледное, одежда в пыли.
— Ты, кажется, не терял времени даром, — с сарказмом сказал Каромцев, держась за край короба и помедливая перебросить больную ногу.
— Да как сказать, Михаил Егорьевич, — ответил Якуб, поглаживая никелированный руль машины. — Я облазил всю деревню, всю! — Он, кажется, гордился своей неутомимостью, — Да вот… только велосипед нашел. На чердаке, знаете, бывшего детприюта. Говорят, ребятишки украли, видать, у поповича да спрятали…
— Так ты не велосипед искал? — спросил Каромцев.
— Велосипед — тоже неплохо. А искал я машину Яушева. Ничего удивительного, Михаил Егорьевич: Яушев-то, когда драпал, из городочка выехал на автомобиле. А уже в Ключевке пересел на коней. Дескать, надежнее будет. — Он помолчал, что-то обдумывая. — Да вы не беспокойтесь, я найду его. Может, Яушев не в Ключевке его оставил, а в Гореловке или еще где…
Каромцев насмешливо сказал:
— За автомобиль я не беспокоюсь, будь уверен. Я за тебя беспокоюсь — дело ты, братец, не делаешь.
Тот ответил, и ни обиды, ни укора не было в его голосе, только досада:
— Может, я кое-что и не так делаю. Но когда я найду транспорт, у вас, Михаил Егорьевич, язык не повернется упрекнуть меня…
И Каромцев рассмеялся, хлопнул его по спине.