– Никакого доктора Бельяджа в ЦУБ Тулузы не существует. Его вообще не существует. А следовательно, ни один из ваших доводов не доказан, и суд квалифицирует все это как заранее подготовленное убийство, учитывая применение наркотиков. Может потянуть на пожизненное заключение.
– Но вы, вы-то мне верите!
Сервас пожал плечами. Из самой глубины сознания поднялась волна какого-то порочного, извращенного восторга.
– На этой стадии уже нет ничего существенного, Ланг. Все факты против вас, и моя малозначительная гипотеза останется тем, что она есть: невероятным, ничем не подтвержденным предположением.
– Но сравнение ДНК доказывает, что Амалия – это Амбра, вы же сами сказали.
– И что с того?
– Они… Суд неизбежно задаст себе вопрос…
– Ну, и?.. Вот всё, что они увидят: вы убили свою жену, на которую думали, что убили еще в девяносто третьем году. Это лишь усугубит ваше положение. Как доверять тому, кто уже был убийцей двадцать пять лет назад? Кроме того, я выключил камеру, когда только что выходил из кабинета… После того как вы сознались в убийстве жены. Все, что было сказано потом, не записано…
Пришло время делать выводы. Каждое слово – теперь лишний гвоздь в гроб Ланга.
– Женщина, ради которой вы кончите свои дни в тюрьме, ради которой пожертвовали собой, никогда вас не любила: напротив того, она ненавидела вас всеми силами души. И ваша великая история любви на поверку оказалась великой ложью.
Сервас посмотрел на часы и вызвал Эсперандье.
– Отведи его вниз, – сказал он. – Завтра утром будем докладывать судье.
– Предварительное задержание продлеваем?
Сервас взглянул на камеру.
– Нет смысла. Он сознался. Все записано.
Венсан велел писателю встать и надел на него наручники. Сервас тоже поднялся, и они с Лангом пристально посмотрели друг другу в глаза. Для одного развязка была победой, для другого – поражением.
На губах писателя появилась слабая улыбка.
Печальная, бесконечно печальная улыбка.
– Могу я попросить вас об одолжении, капитан? У меня в компьютере незаконченная рукопись. Вы не могли бы распечатать ее для меня? Мне хотелось бы ее закончить… – сказал он со вздохом. – Вы думаете, я смогу писать в тюрьме?
8. Воскресенье
Весло
Как обычно, Сервас разобрал свой стол и навел там порядок. Приготовил документы, рапорт судье, который надо отослать завтра, сохранил видеозапись… Он испытывал удовлетворение от хорошо сделанной работы, от удачного дела: эта дверь наконец-то была закрыта, после двадцати пяти лет. И все-таки был у его победы какой-то странный привкус.
Двадцать лет назад Ланг совершил самое мерзкое из преступлений и умертвил, хоть и не своими руками, троих, если включить сюда самоубийство Седрика Домбра. И месть Амбры, эта ложь вместо любви, теперь казалась ему не менее омерзительной… Хотя он и поверил Лангу, что тот действовал во имя любви.
Надо ли восстанавливать справедливость любой ценой? Кто ответит на этот вопрос? Никто… Мартен снял с вешалки пальто и закрыл за собой дверь.
Уже стемнело, к тому же было воскресенье, и потому в темном коридоре стояла тишина. Но он все же наудачу направился к кабинету, мимо которого недавно проходил днем и услышал слово весло. Из приоткрытой двери пробивалась полоска света. В кабинете слышались шуршание бумаги и треск закрываемого ящика стола. Когда Сервас бесшумно вошел, коллега обернулся к нему. Тот, как и он, приводил в порядок бумаги, готовясь уже уходить. В кабинете горела единственная лампа.
– Привет, – сказал Сервас.
Хозяин кабинета покосился на него в нерешительности. Они не испытывали друг к другу особой симпатии. Симоне принадлежал к старой школе, острым умом не отличался, не признавал никаких перемен, а прежде всего, с точки зрения Серваса, работал слишком по-дилетантски.
– Привет…
– Что там за история случилась недавно в гребном клубе? – спросил Мартен с места в карьер.
– А тебе зачем?
– Да так, простое любопытство.