– Какая у вас машина, Реми?
– «Сеат Ибица».
– В каком месте парковки вы стояли? – Сервас помнил, что в этом торговом центре было несколько въездов и несколько стоянок.
Мандель назвал хорошо известное место крупной торговой фирмы.
– У вас был с собой мобильник?
Мандель кивнул. Мартен посмотрел на Эсперандье и встал. Помощник тоже поднялся.
– Через пару минут едем в торговый центр проверять все камеры слежения, – сказал шеф группы, когда они вышли в коридор. – А Самире передай, чтобы выяснила, был ли мобильник Манделя в этом секторе между двумя тридцатью и тремя тридцатью в ту ночь.
Эсперандье кивнул и быстро ушел в свой кабинет. Сервас вернулся на свое место.
– Реми, вы помните дело тысяча девятьсот девяносто третьего года?
– Что?
– Тысяча девятьсот девяносто третьего года. Дело первопричастниц. Я видел у вас на стене вырезку из прессы. И это платье…
Фанат поднял глаза, и их взгляды встретились.
– Да?..
– Вы это помните?
– Да.
– Сколько лет вам было в девяносто третьем, Реми?
– Не знаю…
– Я помню, что написано у вас в идентификационной карте: двадцать шесть.
– Может быть.
Сервас почувствовал, как снова нарастает напряжение. У Манделя вдруг опять возникли трудности с выражением собственных мыслей.
– Чем вы тогда занимались? Были студентом?
– Нет, нет… Я работал.
– Где?
– Э-э-э… Я помогал отцу.
Сервас подождал, что будет дальше.
– Он тогда занимался… м-м-м… техническим обслуживанием стадиона и включил меня в бригаду…
По телу Мартена прошла дрожь. Стадион. На острове Рамье. В 1993-м Реми Мандель работал в нескольких сотнях метров от того места, где обнаружили тела Амбры и Алисы Остерман.
– В то время вы уже были фанатом Эрика Ланга?
– Да, конечно.
Пока они ехали в торговый центр, в мозгу Серваса возникла сотня вопросов. Возможно ли, чтобы присутствие Манделя на острове Рамье двадцать пять лет назад оказалось простым совпадением? И случайно ли рукопись, украденная у писателя в ночь убийства его жены, нашлась в мансарде фаната? А если Мандель сказал правду? Он же прекрасно знал, что они все проверят… И что, если подтвердится тот факт, что в дом к Лангу забрался кто-то другой? Зачем подвергаться такому риску из-за рукописи стоимостью в двадцать тысяч, если в доме были драгоценности и часы на несколько сотен тысяч евро? Красть рукопись с целью наживы лишено всякого смысла. Во всех этих событиях было что-то, что от них ускользнуло.