– Должен признать, в тот день ты сильно меня удивил. А я человек не впечатлительный.
– Ты назначил встречу, чтобы поговорить о «добром старом времени»?
Швейцарец издал добродушный смешок, больше напоминавший кашель, и повернулся к кровати.
– Говори тише, разбудишь мальчика.
У Серваса упало сердце.
– Чем болен Гюстав?
– А ты еще не догадался? Нет? Я никогда не рассказывал, как однажды – на прежней работе – впервые увидел труп ребенка? К этому моменту мой стаж в Женевском суде составлял три недели. Из полиции позвонили среди ночи; дежурный был потрясен, я слышал это по его голосу. Он назвал адрес, я приехал, увидел жалкий домишко, самовольно занятый наркоманами, вошел и чуть не задохнулся от вони: пахло блевотиной, кошками, протухшей едой, окурками, испражнениями, грязью и жженой фольгой. В коридоре и на кухне по стенам пешком ходили тараканы. В гостиной на продавленном диване сидели два пьяных, обдолбанных мужика, у них на коленях лежала женщина, столик был завален шприцами и жгутами. Они закачали в вены все имевшееся в наличии дерьмо и находились в невменяемом состоянии: женщина, мать девочки, мотала головой, один из наркоманов грязно ругался. Малышка оказалась в соседней комнате, лежала в постели. На вид я дал ей года четыре или пять, потом оказалось – семь. Жестокое обращение и полуголодная жизнь сделали свое дело…
Гиртман посмотрел на Гюстава.
– Судебный врач, пожилой, много повидавший на своем веку специалист, был зеленовато-бледным и осматривал тело почти нежно – в противовес той ярости, с которой избивали несчастную. «Скорая» стояла перед домом, одного из врачей рвало на траву. Ребята сделали всё, чтобы реанимировать девочку; пробовали дефибриллятор, массаж сердца… Ничего не помогло. Так называемая «детская» напоминала помойку, повсюду валялись пустые бутылки, мятые бумажные стаканчики, одноразовые тарелки с засохшими остатками еды, белье на кровати было в подозрительных пятнах…
Швейцарец замолчал, уйдя в свои мысли.
– Для начала мы задержали виновного в побоях. Им оказался отец девочки: заявился в дом, увидел жену в «неприличной позе» и выместил злость на дочери. Два месяца спустя я убил мать. Пытал ее, но не насиловал, уж слишком была омерзительна.
– Зачем мне это знать?
Бывший прокурор как будто не услышал вопроса.
– У тебя есть дочь, Мартен. И ты давно знаешь…
Не смей даже упоминать мою дочь, мерзавец…
– Что я знаю?
– Став отцом, понимаешь, как опасен окружающий мир. Ребенок делает нас уязвимыми, напоминает, какие все мы хрупкие. Взгляни на Гюстава, Мартен. Что с ним будет, если я исчезну? Умру? Отправлюсь в тюрьму? Кто будет о нем заботиться? В хорошей, благополучной семье он окажется или попадет к жестоким ублюдкам?
– Он твой сын?
Гиртман повернулся к Сервасу.
– Да, он мой сын. Я его воспитывал, видел, как он взрослеет. Ты не представляешь, какой это замечательный мальчик.
Швейцарец сделал паузу.
– Гюстав мой сын – но и твой тоже. Я растил его как своего собственного ребенка, но ДНК у Гюстава твоя.
У Мартена зашумело в ушах, горло свела судорога.
– У тебя есть доказательства?
Гиртман достал прозрачный пластиковый пакетик с прядью белокурых волос. У сыщика в кармане лежал точно такой же.
– Я ждал, что ты спросишь. Отдай это на экспертизу. Я уже сделал тест, хотел узнать, твой он сын или мой…
Гиртман помолчал.
– Гюстав… твой сын. Ты ему нужен.
– И поэтому…
– Договаривай.