Папа римский и война: Неизвестная история взаимоотношений Пия XII, Муссолини и Гитлера: читать начало книги онлайн

Наступил момент, которого так страшился Пий XII. Его ужаснуло не только опустошение Польши и истребление ее населения (основную долю которого составляли католики), но и понимание того, что теперь призывы выступить с осуждением нацистского вторжения станут почти не возможными. У Муссолини были веские основания полагать, что понтифик решится высказаться. «Не исключено, – отмечалось в секретном полицейском донесении, направленном диктатору, – что понтифик, который, как известно, принимает близко к сердцу существование Польши, публично вмешается, сделав заявление»[175].

Однако Муссолини незачем было волноваться. На следующий день после нападения французский посол осведомился у кардинала Мальоне, возвысит ли папа свой голос в поддержку Польши. Нет, ответил кардинал. Это не в манере папы. Тот предпочитает «позволить фактам говорить за себя». Вслед за французским послом явился польский с тем же требованием. Но он добился от кардинала лишь обещания, что папа помянет Польшу в своих молитвах[176].

Действия Германии поставили дуче в неудобное положение. Он не был готов бросить Италию в топку войны, однако боялся, как бы его не сочли трусом, не решающимся присоединиться к своему соратнику в сражении. В день начала вторжения он позвонил своему послу в Берлине. Итальянский диктатор хотел, чтобы Гитлер направил ему послание с сообщением о том, что в данный момент помощь дуче не требуется. И фюрер быстро удовлетворил это желание[177].

В тот же день, в 15:00, министры итальянского правительства, волнуясь, собрались в палаццо Венеция, чтобы узнать о решении дуче. Муссолини прибыл в своей белоснежной летней военной форме. По словам Дино Гранди, министра юстиции, дуче выглядел постаревшим на десяток лет: «лицо бледное, покрытое глубокими морщинами, отражающими внутреннюю драму, которая терзала его вот уже две недели и которую ему не удавалось спрятать под маской ледяного обаяния». Муссолини известил собравшихся, что ясно дал понять фюреру позицию Италии: страна будет готова к участию в войне лишь к концу 1942 г. «Муссолини говорил, а его глаза и лицо предательски показывали, какая буря бушует у него внутри, – вспоминал Гранди. – Телеграмма Гитлера и то, что Италия воздержалась от участия в войне, означали для него если и не первое, то, без всякого сомнения, величайшее поражение в жизни… Его раздирали противоречивые чувства: ревность, гнев, унижение, притом он явно продолжал обманывать себя».

Новым лозунгом, заявил Муссолини, теперь было «неучастие в войне». Дуче терпеть не мог слово «нейтралитет».

После окончания встречи Муссолини задержался – он нервничал, желая увидеть, какое действие произвело его объявление. Помощники предложили ему собрать пылающую энтузиазмом толпу на площадь перед палаццо Венеция для того, чтобы он мог выступить с триумфальным обращением, но дуче отказался. Ему претила мысль о том, что его фашисты с восторгом примут решение воздержаться от военных акций[178].

Как вскоре стало ясно, опасение, что вторжение Германии в Польшу перерастет в более масштабный конфликт, имело под собой веские основания. Уже 3 сентября Великобритания объявила войну Германии. Через несколько часов, в середине дня, ее примеру последовала Франция. Но германская армия стремительно продвигалась по польской территории, и оставалось неясным, как Британия или Франция могут воспрепятствовать этому.

Та скорость, с которой развивалась масштабная наступательная операция Германии на территории Польши, произвела на дуче какое-то опьяняющее действие. Войдя в кабинет диктатора 5 сентября, Джузеппе Боттаи, министр образования Италии, застал дуче за изучением расстеленной на столе большой карты Европы. «Французы, – произнес он, поднимая взгляд, чтобы поприветствовать посетителя, – не знают, где и как вести эту войну. К тому же они в любом случае не хотят ее вести». Он снова посмотрел на изображение Европы и предрек: «Не пройдет и месяца, как песенка Польши будет спета»[179].

Когда разразилась война, Муссолини сделал первое предостережение папе. Уже 3 сентября (не прошло и двух суток после того, как немецкие войска пересекли границу Польши) итальянская полиция явилась, чтобы арестовать Гвидо Гонеллу, одного из самых видных авторов ватиканской ежедневной газеты. Наряду с Джузеппе Далла Торре, главным редактором L'Osservatore Romano, Гонелла давно был раздражающим фактором для фашистских властей – антифашистским голосом, упорно защищаемым Ватиканом.

В ватиканской газете Гонелла руководил отделом международных новостей. Поводом для его ареста стала статья, которую он опубликовал накануне: «Первые размышления о серьезном конфликте». Посол Муссолини в Ватикане, рассерженный нелестным (как ему казалось) взглядом редакции на немецкое вторжение, предложил диктатору оказать давление на папу, осудив поведение Гонеллы на страницах газеты Il Regime Fascista[180]. Муссолини регулярно использовал это издание для таких целей, и Роберто Фариначчи, руководитель газеты, всегда был только рад повиноваться прихотям диктатора. Это была стародавняя стратегия «кнута и пряника», и Фариначчи наслаждался тем, что ему выпала роль кнута[181].

К несчастью для Гонеллы, дуче счел, что необходимы более жесткие меры. На следующий день после выхода неприятной статьи диктатор лично приказал арестовать ватиканского журналиста[182]. Гонеллу поместили в знаменитую римскую тюрьму Реджина Чели, чье название, звучащее с печальной иронией (букв.: «тюрьма Царицы Небесной»), берет начало в XVII в., когда здесь располагался женский католический монастырь. Новость об аресте журналиста быстро достигла ушей папы. Несмотря на поздний час (стрелка часов перевалила уже за 22:00), кардинал Мальоне позвонил итальянскому послу и потребовал объяснений. На другой день посол Пиньятти явился к кардиналу и сообщил, что Гонелла, будучи итальянским гражданином, не имеет права публиковать статьи, вредящие государственным интересам.

Кардинал пригрозил, что убедит папу выступить с публичным протестом по поводу этого ареста, но это не изменило позиции посла. Тогда Мальоне решил применить более тонкий подход. Он отметил, что в нынешний деликатный момент публичный скандал лишь навредит обеим сторонам, и пообещал, что ватиканская газета больше не станет публиковать подобные критические статьи о немецком вторжении[183].

Пиньятти вскоре заметил улучшение ситуации и сообщил, что теперь можно листать страницы ватиканской газеты, не опасаясь наткнуться на неприятные сюрпризы. Казалось, что приструнить удалось даже сотрудников Государственного секретариата Ватикана, и Муссолини лично приказал освободить Гонеллу[184].

Если итальянский диктатор старался заставить папу хранить молчание по поводу немецкого вторжения в Польшу, то польский посол пытался, наоборот, убедить понтифика высказаться. Донесения, поступавшие из его страны, и вправду были тревожными. Немецкие войска продвигались по Западной Польше (обреченной на поглощение рейхом), и под арестом оказались сотни священников, которые, как считалось, разжигают польский национализм и поддерживают сопротивление. На смену им приходили немецкие священники. В конечном счете более половины священнослужителей Западной Польши оказались в концентрационных лагерях, где многие погибли. Множество семинарий, церковных школ, мужских и женских монастырей, а также церковных благотворительных организаций было закрыто. Уничтожались места поклонений, отдельно стоящие кресты и другие ритуальные объекты[185].

На следующий день после вторжения врага в его страну польский посол встретился с папой и предложил разрешить польской прессе выпустить заявление, что понтифик благословляет Польшу. Хотя кардинал Мальоне и монсеньор Тардини сочли, что против такого предложения не может быть возражений, Пий XII все же отказался. Вначале он предложил вместо этого выпустить собственное заявление со словами о том, что папа любит все народы, в том числе и польский. Но и из этой инициативы ничего не вышло. Десять дней спустя польский посол попросил папу встретиться с группой поляков, проживающих в Риме. «В эти времена страшных мучений они будут рады сплотиться вокруг своего общего Отца», – заметил дипломат. Папа ответил отказом: «Невозможно представить себе, – говорится в служебной записке Государственного секретариата по поводу этой просьбы, – как в таких обстоятельствах можно даровать аудиенцию, которая не повлечет за собой громкий политический резонанс»[186].

Французский посол в Ватикане тоже не оставлял попыток убедить папу нарушить молчание. В первую неделю после вторжения он посетил Пия XII дважды. Объясняя решение не высказываться публично, папа сослался на желание не предпринимать ничего такого, что может осложнить положение церкви в Германии. Именно этот довод часто повторяли и прелаты Государственного секретариата. «В конце концов все принимались твердить мне, – сообщал посол Шарль-Ру, – что в рейхе теперь проживают около 40 млн католиков и что Святой престол не может навлечь на них карательные меры. Иными словами, я обращался к ним с позиций нравственности, прав человека, чести, справедливости, а они отвечали мне с точки зрения метода, практической необходимости, традиции и статистики»[187].

Через 16 дней после немецкого вторжения советские части пересекли восточную границу Польши, и страну принялись кромсать с обеих сторон. Но папа по-прежнему хранил молчание. Кардинал Тиссеран, единственный неитальянец в Курии и ее единственный открытый антифашист, направил собственную страстную просьбу: «Советские войска вчера вошли на территорию Польши. Солдаты Адольфа-отступника и атеистического государства объединились, чтобы уничтожить католическую Польшу. Неужели Святой престол так и не выступит с протестом?»[188]

Несмотря на международный кризис, кардинал Мальоне вернулся в свой летний дом под Неаполем, предоставив двум своим заместителям отфутболивать просьбы о том, чтобы папа выразил протест. Французский посол слышал, что Мальоне специально решил уступить дорогу двум своим заместителям вроде бы имеющим более сильное влияние на понтифика. Шарль-Ру сомневался в справедливости такого предположения, но отмечал, что «между Пием XII и кардиналом Мальоне нет особой взаимной симпатии». По мнению французского дипломата, монсеньор Монтини (ватиканский функционер наиболее приближенный к папе) хотел, чтобы папа все-таки сказал несколько слов протеста, но «Святой Отец, уединившись в Кастель-Гандольфо, продолжал безмолвствовать»[189].

В конце сентября прибытие в Рим кардинала Августа Хлонда, примаса Польши, породило новые надежды: может быть, папа наконец выскажется? Кардинал и те поляки, которых он привез с собой, встретились с понтификом в его летней резиденции, но там их ждало разочарование. Пий XII, отмечал британский посол в Ватикане, в разговоре с ними «ни словом не осудил вторжение Германии в Польшу»[190].

Молчание папы удивляло многих, но не Гитлера. Через неделю после начала польской кампании посол Германии в Ватикане отбил в Берлин телеграмму: «Отказ папы нарушить нейтралитет и выступить на стороне противников Германии полностью отвечает тем заверениям, которые он неоднократно передавал мне через доверенного посредника в последние недели»[191].

Глава 9

Возвращение принца

Хотя на Муссолини произвело большое впечатление стремительное продвижение немецких войск в Польше, он прекрасно сознавал, что его соотечественники без особого энтузиазма относятся к своим союзникам-немцам. Ракеле, его жена, недавно ехала в поезде, полном солдат, и слышала то же от призывников: «Ради дуче мы, конечно, пойдем убивать, но ради Гитлера – нет… даже если нас пошлет сам Господь всемогущий»[192].

Итальянский диктатор оказался в состоянии балансирования: с одной стороны, ему хотелось показать себя единственной фигурой, способной добиться мира в Европе, а с другой – он опасался навредить агрессивному образу фашизма, который сам так старательно формировал прошедшие два десятилетия. Выступая в середине сентября в Болонье с речью перед лидерами фашистской партии, он заявил, что «в нынешней ситуации, полной неизвестных факторов» их задача ясна: «Поддерживать вооруженные силы в готовности к любым неожиданностям, поддерживать усилия, направленные на достижение мира, проявлять бдительность и молча работать». Через две недели он принял более агрессивную позу, встречаясь с руководителями фашистской партии, прибывшими из Генуи: «Мы – узники Средиземноморья. Да, это обширная тюрьма, но она остается тюрьмой… Вы должны подготовить итальянский народ к возможной войне»[193].

В первые годы режима Муссолини любил ставить себе в заслугу то, что он спас Италию от коммунистов. Теперь же, к удивлению некоторых, его, судя по всему, ничуть не волновало, что Гитлер объединился со Сталиным для раздела Польши. Вскоре после того, как в середине сентября 1939 г. Красная армия перешла польскую границу, Муссолини объяснил положение Кларе: «Русские – это такие же славяне, как поляки: масса энтузиазма, но никакой подготовки к делу». Он добавлял, что тут есть разительный контраст с немцами: «Немецкий солдат обладает своей культурой, он читает, он все понимает… А из каждого десятка русских солдат восемь-девять не умеют читать и писать, они неграмотны». Альянс Гитлера с русскими, предсказывал он, не продлится долго: «Ты еще увидишь, какой я провидец. Готов руку дать на отсечение, что Германия и Россия бросятся друг на друга как два диких зверя»[194].

Несмотря на обещания кардинала Мальоне, что L'Osservatore Romano не будет публиковать материалы, которые дуче мог счесть оскорбительными, газета оставалась источником противоречий между Ватиканом и фашистским режимом[195]. Напечатанная в середине сентября статья о войне спровоцировала очередной протест со стороны итальянского посла, решившего, что публикация выдержана в антигерманском тоне. Услышав новую жалобу, Мальоне вспылил. Правительству Италии, заявил он Пиньятти, вряд ли стоит рассчитывать на то, что кураторы газеты обратят ее в еще один орган проитальянской пропаганды[196].

На взгляд итальянского посла, вопрос был достаточно важным, чтобы затронуть его в беседе с самим папой. Как заявил Пиньятти понтифику на аудиенции в Кастель-Гандольфо в конце сентября, главная причина того, что ватиканская газета продолжает вызывать проблемы, – это Джузеппе Далла Торре, руководитель издания[197]. С тех самых пор, как новый папа поспешил прислушаться к просьбе Муссолини и отстранил кардинала, координировавшего деятельность «Итальянского католического действия», казалось, что следующей полетит голова Далла Торре, который давно создавал напряженность в отношениях между Святым престолом и фашистским режимом. Муссолини считал его опасным антифашистом, а в антинацистских настроениях Далла Торре не было никаких сомнений. Папа, хотя и запретил Далла Торре публиковать новые статьи с критикой Германии, не торопился снимать журналиста с должности руководителя ватиканской газеты[198].

Когда в ходе аудиенции Пиньятти заговорил о ватиканской газете, папа напомнил ему о недавнем тюремном заключении Гвидо Гонеллы, одного из авторов издания. По итогам этой встречи посол доложил руководству, что «Святой Отец говорил об истории с Гонеллой весьма спокойно, не выражая ни малейших жалоб, даже на то, что Гонеллу исключили из фашистской партии». По словам Пиньятти, папу беспокоило то, что Гонелла несправедливо страдает не по своей вине, а по вине Далла Торре[199].

Предметом очередной жалобы посла стала напечатанная в ватиканской газете статья, выставлявшая президента Рузвельта в выгодном свете. Услышав, как Пиньятти пересказывает злосчастную публикацию, папа (с несвойственной ему горячностью) накинулся на отсутствующего Далла Торре. По словам папы, он неоднократно предупреждал журналиста, однако тот упрямо пытается перейти границы дозволенного, хотя ему недвусмысленно приказывали не пересекать их.

Пиньятти предложил папе простое решение: «Отправьте его куда-нибудь».

Но Пий XII не стал давать обещаний. Он заметил, что руководитель газеты – человек умный и способный, только вот недисциплинированный. Если Далла Торре предоставить самому себе, «он обрушится на половину мира со своими саркастическими замечаниями». В качестве жеста доброй воли папа все-таки пообещал, что откажет директору издания в его просьбе о закупке новых печатных станков (спрос на ватиканскую газету в последнее время вырос). Кроме того, у посла создалось впечатление, что понтифик намекает на сокращение тиража издания. На следующий день папа подтвердил, что принял меры, позволяющие избежать оснований для новых жалоб и нареканий итальянского правительства на L'Osservatore Romano[200].

[175] Fonogramma della questura di Roma alla DGPS, September 1, 1939, n. 189826, ACS, MI, DAGRA 39, b. 38; Informativa da Roma, September 1, 1939, ACS, MI, MAT, b. 221.

[176] Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108.

[177] Ciano 1980, p. 340, diary entry for September 1, 1939; Mackensen to German Foreign Ministry, September 1, 1939, DGFP, series D, vol. 7, n. 507. Телеграмма Гитлера начиналась так: «Сердечно благодарю вас за ту дипломатическую и политическую поддержку, которую вы в последнее время оказываете Германии. В сложившихся обстоятельствах я не ожидаю, чтобы мне потребовалась военная помощь Италии» (DGFP, series D, vol. 7, n. 500).

[178] Bottai 1989, pp. 156–157, дневниковая запись от 1 сентября 1939 г.; Grandi 1985, pp. 513–515; De Felice 1981, p. 674.

[179] Bottai 1989, pp. 159–160, diary entry for September 5, 1939.

[180] Pignatti to Ciano, September 2, 1939, n. 152, ASDMAE, AISS, b. 116.

[181] Один из основателей фашистского движения (еще в 1919 г.), обладатель репутации самого рьяного фашиста из всех фашистов, которую он старательно поддерживал, Фариначчи с давних пор проявлял склонность к насилию. Во время эфиопской войны он лишился кисти – не в результате каких-то действий противника, а потому что глушил рыбу в озере ручными гранатами (довольно характерный для него случай). Кроме того, он принадлежал к числу тех немногих фашистских вождей, которые воспринимали себя как ровню дуче. На заре карьеры, еще будучи фашистским ras («боссом») северного города Кремона, он обнаружил, что собственная газета может сильно повысить его влияние. Идея в конечном итоге воплотилась в газете Il Regime Fascista, которую финансировали сочувствующие фашизму промышленники и крупные финансово-аграрные группы. Как и Муссолини, он пришел к фашизму из революционно-социалистического прошлого и никогда не отказывался от антиклерикализма этого раннего этапа своей биографии. Среди видных деятелей итальянского фашизма Фариначчи может считаться главным обожателем Гитлера. См.: Innocenti 1992, pp. 147–150; Bosworth 2002, pp. 204–205

[182] ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella, September 3, 1939.

[183] «Он сообщил мне, – докладывал Пиньятти, – что вчера, в воскресенье, L'Osservatore Romano получила распоряжение впредь публиковать лишь новости без комментариев; если же возникнут сомнения, следует обращаться в Государственный секретариат» (Pignatti to Ciano, September 4, 1939, tel. tel. 157, ASDMAE, AISS, b. 116).

[184] Pignatti to Ciano, September 6, 1939, tel. 159, ASDMAE, AISS, b. 116; Appunto, September 7, 1939, Pro-Memoria, September 8, 1939, ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella; Pignatti to Ciano, September 14, 1939, n. 2998, ASDMAE, AISS, b. 116. Ни Мальоне, ни папа не знали, что один из журналистов газеты – полицейский осведомитель. Через три дня после ареста Гонеллы информатор сообщил, что это задержание «произвело громадное впечатление как в редакции L'Osservatore Romano, так и в Ватикане». Другие журналисты, опасаясь, как бы их не заподозрили в антифашистских настроениях, «все трясутся от страха, что их тоже арестуют» (Informativa da Roma (n. 726 – Scattolini), September 5, 1939, ACS, MIFP, serie B, b. 3, Gonella).

[185] Хюнер (Huener, 2021) подробно рассматривает эти разрушительные события. Они сопровождались превращением католических церквей Западной Польши из польских церковных учреждений в немецкие; в частности, оккупанты пытались запретить использование польского языка и меняли священников-поляков на священников-немцев. Как сообщает Россино (Rossino 2003, p. 134), уже в июле 1939 г. верховное командование немецкой армии отмечало, что «[польское] католическое духовенство несет основную ответственность за разжигание националистических волнений».

[186] Просьба, с которой польский посол обратился к папе 2 сентября, описана в дневнике Тардини (Pagano 2020, pp. 145–146). См. Также: Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 2, 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108; Visita dell'Ambasciatore di Polonia, September 12, 1939, AAV, Segr. Stato, 1940, Stati e Corpo Diplomatico, b. 275, f. 3r.

[187] Charles-Roux to Tardini, September 11, 1939, ADSS, vol. 1, n. 198; Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 13, 15, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108. Встретившись с монсеньором Тардини 18 сентября, французский посол не стал сдерживать гнев, который у него вызывало молчание папы. В тот же день Тардини описал этот эпизод в дневнике. Вот небольшая выдержка: «Затем посол бросился в атаку и стал бурно сожалеть о том, что Святой престол не сказал ни слова насчет Польши, на которую так несправедливо напали. Он отметил, что Франция и Англия сражаются за нравственность, справедливость, христианскую цивилизацию, а Святой престол ничего не делает… для христианской цивилизации!» (Многоточие оригинала.) Далее Тардини добавлял: «Я рассмеялся и похвалил Его превосходительство за ораторские способности» (Pagano 2020, p. 163).

[188] Просьба Тиссерана была направлена монсеньору Монтини. Цит. по: Fouilloux 2011, p. 286.

[189] На взгляд посла, папа считал, что бессилен что-либо сделать, однако ощущение собственного бессилия «для духовной власти ни при каких обстоятельствах не должно служить оправданием молчания» (Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 18, 19, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

[190] Польский посол, как сообщал его французский коллега, «надеялся, что Святой Отец хотя бы выразит неодобрение по поводу печальной участи Польши». Но папа решил промолчать. В ответ на жалобы французского посла монсеньор Монтини попытался оправдать молчание папы в отношении германского вторжения и предположил, что понтифик не хочет рисковать и навлекать ответные меры на миллионы католиков, живущих не только в Польше, но и в Германии (Osborne, annual report for 1939, NAK, AR 1939, p. 2; Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 30 and October 3, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108). Характерным примером освещения папских высказываний итальянской католической прессой служит редакционная статья, написанная руководителем L'Avvenire d'Italia. Там, в частности, говорилось: «Его Святейшество Пий XII дал польскому народу духовное наставление в отношении той темной ночи скорби, в которую этот народ погрузился. Никакой ненависти. Никакого бунтарства… лишь сила веры». В редакционной статье не упоминался тот факт, что Германия вторглась в Польшу ("Pio XII al popolo polacco," AI, October 1, 1939, p. 1).

[191] Цит. по: Friedländer 1966, p. 34.

[192] Petacci 2011, p. 188, diary entry for September 10, 1939.

[193] Ciano 1980, p. 343, diary entry for September 6, 1939; Petacci 2011, p. 188, diary entry for September 10, 1939; Visani 2007, p. 36; "Discorso del Duce ai Gerarchi Genovesi," September 30, 1939, AAV, Arch. Nunz. Italia, b. 24, fasc. 9, ff. 9r–11r. Среди итальянского офицерства тоже не наблюдалось особого энтузиазма по отношению к немцам. Однажды в церковь Святого Людовика Французского (великолепный барочный храм в Риме) без предварительной договоренности явился итальянский офицер в сопровождении инженера и заявил встретившему их священнику, что они пришли сделать замеры, так как идет подготовка к борьбе с пожарами на случай, если авианалеты приведут к возгораниям. «Но ведь такой необходимости нет, – удивился священник, – ни британские, ни французские самолеты не посмеют бомбить Вечный город». «Мы будем сражаться не с французами и не с англичанами, – ответил офицер, – а с этими грязными немцами!» (Charles-Roux to French Foreign Ministry, September 23, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

[194] Petacci 2011, pp. 199–200, diary entry for September 19, 1939.

[195] Французский посол отмечал: «Все, что говорили и предпринимали папа и ватиканская дипломатия для отсрочки надвигающейся войны, делалось с оглядкой на итальянское правительство, а то и по согласованию с ним». Он добавлял, что недавно говорил с монсеньором Монтини и тот был уверен в отказе Италии от вступления в войну. По его словам, Ватикан сделает все возможное, чтобы удержать Италию от войны (Charles-Roux to Foreign Ministry, Paris, September 28, 1939, MAEN, RSS 576, PO/1, 1108).

[196] Pignatti to Ciano, September 16, 1939, ASDMAE, AISS, b. 116. У Муссолини были причины беспокоиться о ватиканской газете, тиражи которой продолжали расти. Один из полицейских информаторов доносил в середине сентября: «В наши дни публика как никогда жаждет новостей, а главное – правды, вот она и обращается за правдой в L'Osservatore Romano» (Notizia fiduciaria [n. 40 – Troiani], September 17, 1939, ACS, MI, MAT, b. 241).

[197] «Как я намерен завтра сказать папе, – писал дипломат, сообщая Чиано о предстоящей аудиенции у понтифика, – престижу Апостольского престола вовсе не способствует тот факт, что евреи, масоны и вообще антифашисты всех мастей с таким рвением занимаются пропагандой в L'Osservatore Romano» (Pignatti to Ciano, September 28, 1939, n. 3147, ASDMAE, AISS, b. 116).

[198] В предыдущем месяце Пиньятти докладывал: «Нет никаких сомнений, что граф Далла Торре, главный редактор L'Osservatore Romano и закоренелый франкофил, не пользуется особым расположением Государственного секретариата [Ватикана]. Я надеюсь и верю, что папа в конце концов вышвырнет его вон». Однако, предупреждал дипломат, понтифик предпримет такие действия, лишь если итальянская пресса прекратит критиковать главного редактора газеты, ибо он не может себе позволить показаться покорным исполнителем воли Муссолини. Как доносил один из правительственных шпионов в Ватикане (а у дуче было особенно много агентов среди сотрудников ватиканской ежедневной газеты), сам Далла Торре опасался, что скоро его снимут с должности (Pignatti to Ciano, March 29, 1939, n. 1079/311, ASDMAE, AISS, b. 113; Informativa da Roma (n. 675 – Di Legge), April 4, 1939, ACS, MIFP, b. 379; Informativa da Roma (n. 726 – Scattolini), April 27, May 22, 1939, ACS, MIFP, b. 379). По поводу Далла Торре осведомитель добавлял: «Он пользуется поддержкой кардинала Мальоне, который все подыскивает причины для встречи папы с Далла Торре, но понтифик не хочет этого».

[199] Pignatti to Ciano, September 29, 1939, n. 165, ASDMAE, AISS, b. 116.

[200] Pignatti to Ciano, September 30, 1939, n. 166; Pignatti to Ciano, October 1, 1939, n. 168, ASDMAE, AISS, b. 113. Судя по всему, итальянский посол понимал: если итальянская сторона хочет, чтобы папа избавился от Далла Торре, ей необходимо пригасить кампанию, развернутую против этого журналиста в итальянской прессе. Подтверждением служит письмо, которое Пиньятти в середине октября направил Дино Альфиери, в то время министру народной культуры Италии, курировавшему итальянскую печать. «Чтобы добиться смещения Далла Торре с поста руководителя ватиканской газеты и замены его другой фигурой, – писал Пиньятти, – итальянской прессе нужно надолго перестать о нем писать. Впрочем, я понимаю, как это трудно» (Pignatti to Alfieri, October 18, 1939, ACS, MCPG, 2o vers, b. 10).