Любить и мечтать: читать начало книги онлайн

Гафт многогранен. Некоторые устные рассказы носят печать его яркой индивидуальности. Мы стали вспоминать о том, как репетировали с Гариным «Тень» у него дома.

Квартира у Гарина была выражением его самого и его жены Хеси Александровны Лакшиной. Я это знаю сама, так как в те времена мы — будущие участники спектакля «Тень» — часто приходили к Гарину, который ставил этот спектакль, домой. Запомнилась его комната с редкостным хаосом и спальня, где царил изысканный вкус и женственность Хеси Александровны — с безделушками, духами и прелестным беспорядком, который отличался от аскетического и сумбурного беспорядка комнаты Эраста Павловича с его простой железной кроватью, покрытой серым, почти больничным или тюремным по виду одеялом, а на полу, на стуле, на подоконнике — всюду книги, книги, книги…

Валентину Гафту предстояло сыграть ученого. Гарин показывал, как он чувствует эту роль. Я это тоже видела когда-то неоднократно. Гарин был так бестелесен, добр, наивен и сказочен, и ясно чувствовалось, что так, как он, никто сыграть не может. Его удивленные незабудковые глаза не понимали этой жизни. Он был так душевно прекрасен, что не смыкался со всеми нами, земными, плоскими. Его показы и сам процесс репетиций этого внепланового спектакля были особенными.

Мы приходили на два часа раньше назначенного времени, Хеся Александровна приносила чай или кофе в большом термосе и бутерброды, после работы начиналось кормление всех нас чем-то вкусным, домашним. Чай был ароматным, с примесью запахов душистых трав.

Однажды на репетицию Эраст Павлович пришел с маленьким букетом ландышей, по-сказочному галантно преподнес их мне и сказал, что мы сегодня будем репетировать нежнейшую сцену: рассказ Аннунциаты — завещание короля Карла XV.

Ну как же после этого можно было плохо репетировать! Нас переполняли тогда романтичность, наивная сказочность — все то, что было присуще самому Эрасту Павловичу, передавалось нам.

Тогда в наш театр Гафта так и не приняли, хотя он готов был работать и осветителем, и рабочим — кем угодно, лишь бы попасть в театр. Какое-то время он был без работы. Потом работал у Эфроса, у Гончарова, а через десять лет Плучек пригласил его на роль графа Альмавивы в «Женитьбе Фигаро» Бомарше. «Я был одержим профессией, не очень сдержан, но Плучек мне многое прощал», — рассказывал Гафт. А я тут же вспомнила, как мы репетировали сцену Графа и Графини и я, пытаясь быть светской и изнеженной, слишком много внимания уделяла ахам и охам, как Валя Гафт взорвался, закричал, что все, что мы делаем, — это мура, ужимки и прыжки, что нет живого человека, нет крови. А ведь это муж и жена, плоть и кровь, мужчина и женщина, они любят друг друга, ревнуют друг друга, они живые люди, и об этом надо помнить во-первых, а уж потом — что это граф и графиня.

И вот, спустя два десятилетия, сидя на пляже, я увидела, как тогда, что загораются его глаза гневом, делается злее его рот и он кричит: «Граф любит свою жену, это драматическая роль, он сам жертва своего самодурства… Я был весь ухоженный, благополучный в начале спектакля, а в конце — как легавая собака».

Удивительно верно он помнил себя в последней сцене: загнанный, вспотевший, как голодный волк со впалым животом, он не комиковал, был серьезен, смешон в своем трагизме, в своей одержимости. «В те времена, работая над графом в „Женитьбе Фигаро“, я чувствовал своим соавтором Андрея Миронова в роли Фигаро, он был близок мне и моей работе», — говорил он.

После этой роли Ефремов пригласил Гафта в «Современник», и тот с радостью принял приглашение.

Мы разговорились о старшем, почти ушедшем поколении актеров. Он сказал: «Тогда театр был с ярко выраженными индивидуальностями, но то были и личности, выражавшие свое время. Эти люди были наполнены изнутри, и задача у них была самая человеческая. Сейчас этого стало меньше. Люди увлечены внешним, а от этого даже становится скучно: ждешь, пока выйдет знаменитый артист, потом другой и так далее. Сейчас больше выставка-продажа популярных артистов, после спектакля не чувствуешь себя обогащенным…»

Я спросила, как он ощущает в данный момент себя, и он ответил: «Сейчас у меня жизнь еще не успокоенная, есть силы бороться. В „Современнике“ работаю неплохо, есть любимые спектакли… Очень люблю Фирса. В последнем акте — на секунду трагическое прозрение — те люди, которым был так предан, именно они оставили. (Я смотрела на его лицо и представляла, как он это играет.) А затем, как преданная собака, Фирс говорит: „Ничего, я посижу, я подожду“. (И тут он, видимо, снова вспомнил ощущение, которое потрясло его. На глазах почти закипали слезы, но это слезы возмущения, гнева, неприятия.) Я видел однажды собаку, которую оставили, когда снесли дом. Я не мог смотреть, как она ходила кругами по тому месту, где стоял дом (снова на глазах — почти слезы)». И тут же, снова став ироничным, спокойным, добавил: «Когда ничего не делаю, пишу этюды, стихи, — потом это помогает играть. Эпиграммы придумывал для капустников. Они пишутся на людей талантливых, которые не должны обижаться, ведь они сильны. Но сейчас не пишу. Слишком много мне приписывают чужого».

На мой вопрос: «Что же мне делать? Играть не дают» — решительно ответил: «Надо искать пьесу, доказать, чтобы поставили в театре. Руки не должны опускаться».

Это сказал мне мой товарищ, мой собрат по искусству, он протянул мне руку, поддержал меня. И каким бы ершистым, одетым в броню он ни казался, я поняла: у него большое, ранимое сердце, и ран на нем больше, чем брони.

Вот еще одно из его стихотворений:

А перед самым отъездом Валя подошел ко мне и дал такое вот стихотворение:

За время отдыха мы общались со всеми понемногу, но пара Борис Рацер и Татьяна Катковская мне была дорога по воспоминаниям о кинокартине «Звезда экрана», поставленной режиссером Владимиром Горрикером, музыку к которой написал Андрей Эшпай. Сценарий подготовили Борис Рацер и Владимир Константинов.

Фильм получился, по-моему, симпатичный, а моя роль директора гостиницы, в прошлом партизанки Тани, явилась для меня приятным сюрпризом в кино, так как долгие годы я не снималась. Моим партнером был Михаил Пуговкин — артист с яркой внешностью на комедийные роли, сыгравший в кино уже более пятидесяти ролей.

При близком знакомстве с ним меня очаровали его скромность, интеллигентность, доброта. У нас с ним получился славный дуэт, а в жизни мы стали относиться с большой и прочной симпатией друг к другу.

Однажды мимо меня прошествовали две удивительные женщины, талантливые, чудесные, очень разные, но связанные крепкой дружбой. Они спускались по аллее вниз к морю в роскошных халатах — одна в белом, а другая в голубом — и в легких соломенных шляпах. И никто бы не поверил, что у них за плечами солидный груз лет.

Татьяна Ивановна Пельтцер, худенькая, невесомая, с прекрасными, уложенными в парикмахерской седыми волосами, с легкой, точно летящей походкой, с веселыми искорками в смешливых глазах, с сетью веселых добрых морщинок на лице. Рядом с ней — Валентина Георгиевна Токарская, героиня знаменитого когда-то фильма «Марионетки», бывшая примадонна мюзик-холла, красавица, пленявшая своей фигурой, хрипловатым голосом и, как теперь говорят, сексапильностью. Мы в театре частенько звали ее «графиня», «Валик», «Токарик», потому что, несмотря на возраст, она всегда была женщиной, и женщиной с капризами.

И в то же время эта самая «графиня» была удивительно скромна, тактична, умна, мужественна и правдива.

Обе они шли играть в свой любимый преферанс у моря.

Затем взгляд мой скользнул вверх по нашему корпусу, и на самом последнем этаже я увидела Андрея Миронова. Он был один на балконе, ходил, жестикулировал, неожиданно останавливался и снова ходил.

Я знала, что он учит роль Клаверова в спектакле «Тени» Салтыкова-Щедрина. Эту пьесу он ставил как режиссер в нашем театре, а я у него репетировала роль матери героини Сонечки Мелипольской — Ольги Дмитриевны.

Я знала немногих людей, которые были бы так влюблены в театр, как Андрей. В жизни очень разный, но всегда очаровательный, и всегда в него все влюблялись. Я вспоминаю, как однажды мы поехали в Ригу на гастроли. Андрей на своей машине, а мы с мужем — на своей. И с нами еще молодая актриса Таня Егорова, которая в те времена очень нравилась Андрею (он не был тогда женат).

Пожалуй, в моей жизни не было более веселой, более озорной и счастливой поездки!

Раннее утро, две мчащиеся по пустому шоссе машины. Прозрачность лесов и полей, пение птиц, голубое небо, наша молодость… Андрюша — добрый, остроумный, веселый, бесшабашный, рядом Таня — хорошенькая, дерзкая, уверенная в себе, позволяющая себе быть капризной, диктующей и в то же время влюбленная, нежная, с огромными темными глазами.

Остановились на ночь в одной из гостиниц. Мы с Таней устроили костюмированный вечер, оделись как можно смешнее. Тут были и мужские пиджаки, и высокие сапожки, и шляпы с импровизированными шарфами. Мужчины хохотали, а мы себя чувствовали превосходно — это и было, наверное, счастье молодости…

Тогда же в Сочи как-то в откровенном разговоре Андрей сказал мне следующее: «У меня такое ощущение, что вы себя загнали в какой-то единственно придуманный образ, в присущую вам какую-то радужность, от чего окружающие люди приходят в тупик, думая, что вы играете это. В юности такая радужность, благостность естественна, в зрелом возрасте это кажется противоестественным, надуманным. Может быть, это ваша суть, но выглядит как неправда. На сцене вам мешает и некоторая аккуратность, приглаженность…»