Патогенез. История мира в восьми эпидемиях (ЛП): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Испанцы навязали своим колониям загнивающие структуры феодализма. Конкистадоры, как правило, происходили из обедневших дворянских семей. Помимо поиска золота, их жизненными целями были владение поместьем и контроль над трудом людей, которые на нем работали. Знатные люди получали от испанской короны земельные гранты или энкомьенды, которые давали им право на дань и труд коренных жителей, живших на "их" территории. После долгих размышлений Фернандо и Исабель, испанские монархи, решили, что порабощать коренных американцев неправильно. В отличие от мусульман, они не решили отвернуться от единого истинного Бога и не причинили испанцам никакого вреда. По крайней мере, номинально те коренные жители, которые пережили волны эпидемий, не были рабами; они продолжали жить в своих деревнях и не могли быть проданы. Как и у феодалов на родине, у испанских энкомендеро тоже были обязанности: они должны были давать своим подопечным религиозное образование, защищать их и выплачивать символическую зарплату в размере одного золотого песо в год, чтобы покрыть расходы на одежду. Однако эти обязанности часто игнорировались.

Испанцы так и не нашли мифический Эль-Дорадо, но в 1545 году они обнаружили нечто лучшее: гору из чистого серебра. Серро-Рико в Потоси находится в Андах на территории современной южной Боливии на высоте 4 000 метров, в двух с половиной месяцах пути на вьючных животных из Лимы. В нем содержалось столько высокопробной серебряной руды, что она давала около 80 процентов серебра, добываемого во всем мире в течение последующих 250 лет. Несмотря на удаленное расположение, через пятьдесят лет после открытия месторождений Потоси стал шахтерским городком с населением 160 000 человек - больше, чем любой город Испании того времени. А в его магазинах можно было купить роскошные изделия со всего мира, включая шелк и лен, венецианское стекло и китайский фарфор.

Это удивительное процветание было построено на системе принудительного труда под названием "мита", которая была адаптирована и названа в честь традиционного института инков. Начиная с 1570-х годов коренные общины, проживающие в окрестностях Потоси, должны были предоставлять каждого седьмого своего взрослого мужчину для работы в шахтах. Работа - перенос тяжелых грузов руды по шатким лестницам через крутые узкие шахты на поверхность - была изнурительной и опасной. Мита была отменена только в 1812 году, и к тому времени запасы серебра в Серро-Рико были практически исчерпаны. Экономист из Гарварда Мелисса Делл показала, что негативные последствия этого явления до сих пор проявляются в Боливии: сегодня семьи, живущие в районах, где жителей заставляли работать в Потоси, беднее, нездоровее и менее образованны, чем семьи в соседних районах, где не было миты.

Доходы от Потоси на какое-то время сделали Испанию чрезвычайно богатой, но вновь обретенное процветание не положило начало процессу самоподдерживающегося экономического роста. Скорее, феодальная Испания использовала почти непостижимо большие доходы от латиноамериканского колониализма для финансирования ряда дорогостоящих и длительных войн. Они вели восстание в Нидерландах, которое продолжалось восемьдесят лет, пока протестантские северные провинции не отделились в 1648 году; морское сражение с Османской империей за господство в Средиземноморье в 1571 году; периодические войны с протестантами-англичанами из-за их вмешательства в голландское восстание и грабежа испанских кораблей на обратном пути из Америки. Испанцы также участвовали в Тридцатилетней войне, сражаясь на стороне католиков против протестантов Северной Европы, и этот пожар вылился в конфликт против французов. Почти каждая страна на континенте была прямо или косвенно вовлечена в войну с Испанией в течение 150 лет после открытия Потоси.

В конце концов, чрезмерная зависимость от серебра Потоси оказалась губительной. По мере того, как из Серро-Рико вывозилось все больше и больше серебра, цена на него постепенно падала, и испанская корона больше не могла позволить себе финансировать внешние войны. Испания не могла идти в ногу с такими странами, как Англия, где застойный феодализм сменился динамичным капитализмом. Она потеряла большинство своих колониальных владений в Америке в начале XIX века, как раз в то время, когда Британия создавала свою империю. Испания никогда больше не станет великой европейской державой, не говоря уже о мировой. Сегодня, наряду с Португалией, она имеет самый низкий доход на душу населения среди всех стран Западной Европы.

Большая часть серебра, добытого в Потоси, не отправлялась в Европу, а переправлялась на Филиппины и продавалась китайским купцам. Спрос в Китае был высок, поскольку с XVI века серебро было основной валютой страны. Затем, в 1570-х годах, правители династии Мин установили, что все налоги должны выплачиваться серебром. Это было важно, поскольку в Китае в то время проживало около четверти населения мира. Их аппетит к серебру привел к тому, что его цена на Дальнем Востоке стала вдвое выше, чем в Европе. На Филиппинах европейские купцы обменивали южноамериканское серебро на специи, шелк и фарфор для продажи на родине. Это положило начало подлинно глобальной экономике, в которой Старый Свет был тесно связан с Новым. Но по мере того как испанцы экспортировали все больше и больше серебра, его стоимость падала - даже в Китае. Когда в Потоси начали добывать огромное количество серебра в последние пару десятилетий XVI века, одна унция золота стоила шесть серебряных. Полдесятилетия спустя это соотношение составляло 1,13. Это привело к финансовому кризису, поскольку китайское государство получало все свои налоги в серебре, и последовавшие за этим беспорядки привели к тому, что династия Мин была свергнута в результате военного переворота в 1644 году. Несколько недель спустя маньчжуры вторглись с севера Пекинской стены и основали династию Цин, которая правила Китаем до 1911 года.

Маленькая Британия

Конкистадоры не были первыми европейцами, ступившими на землю Америки: Скандинавские мореплаватели отправились на запад через Атлантику за несколько столетий до этого. В отличие от испанцев, они не искали золото и рабов. Так называемые викинги искали землю для выпаса скота, древесину для строительства и такие ресурсы, как моржовая слоновая кость, которую они могли продать в Европе. Согласно двум сагам, написанным исландскими учеными в XIII веке, первое знакомство с Новым Светом произошло примерно на рубеже тысячелетий, когда корабль сбился с курса на пути из Исландии в Гренландию - две недавно заселенные норвежские колонии в северо-западной части Атлантики. В последующие годы несколько групп отправились из Гренландии, чтобы исследовать побережье.

По общему мнению, местность, которую они называли Винланд, была благоприятным местом для поселения. Торвальд Эрикссон, руководитель одного из таких путешествий, провозгласил: "Здесь красиво... Здесь я хотел бы сделать свой дом". Но вскоре этот будущий колонист был убит стрелой, выпущенной, когда на его отряд напали скрёлинги - норвежское название инуитов и коренных американцев. Вскоре после этого Торфинн Карлсефни возглавил другую группу из 60 или 160 мужчин - в зависимости от того, какую сагу читать, - а также пяти женщин и домашнего скота. Археологические данные свидетельствуют о том, что они поселились в Л'Анс-о-Медоуз, на северной оконечности Ньюфаундленда. Но норсмены столкнулись с таким яростным сопротивлением местного населения, что через несколько лет они отказались от своих планов и вернулись в относительную безопасность Гренландии.

Скралинги жили небольшими общинами, охотились на морских млекопитающих и были гораздо менее способны к эффективной обороне, чем великие империи мексиканцев или инков. Почему же Кортес и Писарро смогли завоевать огромные пространства Центральной и Южной Америки, а Карлсефни и Эрикссон за полтысячелетия до этого не смогли колонизировать Северную Америку? Ответ кроется не в военном или государственном потенциале. По ряду аспектов мореплаватели средневековой Скандинавии - их называют норманнами, норвежцами, русами, варягами и викингами - похоже, гораздо лучше подходили для создания колонии в Америке, чем испанцы XVI века. Разумеется, репутация грозных людей сохранилась до наших дней. Например, в книге "Астерикс и норманны" один из последних признается, что убил двадцать четыре своих врага, потому что хотел "подарить набор черепов другу на свадьбу... только он был не слишком доволен... у всех остальных была та же идея". У норвежцев было стальное оружие, в отличие от их противников-скрелингов. Они также были искусными воинами, ценились как наемники по всей Европе и составляли элитную варяжскую гвардию византийских императоров. А скандинавы оказались на редкость успешными строителями государств. Норманны обосновались на северо-западе Франции, откуда отправились завоевывать Британские острова и Сицилийское королевство, включавшее в себя часть южной Италии и Северной Африки. В девятом веке вождь русов Рюрик был приглашен враждующими племенами северо-восточной Европы для управления ими, положив начало династии, которая просуществовала более 700 лет и дала название России.

Испанцам удалось колонизировать Америку, потому что им помогли бактерии и вирусы. Норвежцы не смогли этого сделать и потерпели неудачу. На самом деле, из-за своей изолированности европейские жители Гренландии и Исландии были почти так же уязвимы перед патогенами Старого Света, как и коренные жители Нового Света. Этому есть простая эпидемиологическая причина. Застрявшие в северной Атлантике, эти сообщества были слишком малы и удалены, чтобы поддерживать инфекционные заболевания так же, как материковая Европа. Такие болезни, как оспа, были эндемичны в позднесредневековой Испании. Они постоянно циркулировали среди огромного населения Евразии и Африки, поэтому большинство детей подвергались заражению и либо умирали, либо вырабатывали иммунитет. Но эти же болезни были эпидемией в островных колониях Северной Атлантики; они периодически прибывали на кораблях, плывших из Дании и Норвегии, заражали всех, у кого не было иммунитета, а затем выжигали себя, когда заражать уже было некого. Следовательно, весьма вероятно, что горстка норманнов, пытавшихся обосноваться в Винланде, не была носителем смертельных инфекционных заболеваний.

Повторяющиеся эпидемии наносили серьезный удар по сообществам, которые уже пытались приспособиться к Малому ледниковому периоду. Впервые оспа поразила Исландию в 1241 году, убив около трети населения. Затем в начале 1400-х годов пришла чума, более чем через пятьдесят лет после того, как Черная смерть поразила материковую Европу, убив две трети населения. Очень высокое число погибших является следствием трудностей ведения сельского хозяйства на крайнем севере. В короткий летний сезон необходимо было заготовить корма, чтобы прокормить скот в течение всей холодной и темной зимы. Но это не удалось сделать, когда наступила Черная смерть, поэтому за болезнью последовал голод. Исландии удалось выжить. Но гораздо более мелкие и изолированные общины в Гренландии прекратили свое существование примерно в середине XV века. Несмотря на отрывочность доказательств, инфекционные заболевания, вероятно, по крайней мере, способствовали исчезновению норвежских поселенцев. Оспа поразила Гренландию около 1430 года. И хотя нет никаких сведений о вспышке чумы, нетрудно представить, что зараженные крысы могли попасть в груз зерна. Альфред Кросби отмечает, что если это так, то "нам нет нужды допытываться дальше" о причинах гибели колонии. Поскольку Гренландия находилась в окончательном упадке, а Исландия боролась за выживание, норманны не стали предпринимать новых попыток колонизировать Винланд.

Спустя более 500 лет после того, как норвежцы попытались обосноваться в Северной Америке, европейцы вновь начали ее исследовать. В 1539 году один из лейтенантов Писарро, Эрнандо де Сото, отправился на поиски новых сокровищ. Он использовал огромные богатства, приобретенные в Перу, для финансирования частной армии из 600 солдат, 200 лошадей и 300 свиней, которая высадилась недалеко от залива Тампа, штат Флорида. В течение следующих нескольких лет они протоптали тропу по территории, которая сейчас является юго-восточной частью Соединенных Штатов, добравшись до Теннесси и, возможно, до Арканзаса. Отряд де Сото столкнулся с представителями миссисипской культуры, самого густонаселенного и высокоорганизованного доколумбового общества в Северной Америке. Альфред Кросби описывает этих людей как "впечатляющих деревенских кузенов" мексиканцев. Конкистадоры заметили, что регион был густо заселен, а на обширных возделанных полях располагались крупные поселения с храмами на вершинах земляных курганов. Но местные жители рассказали им, что людей было гораздо больше, пока годом или двумя ранее на не разразилась эпидемия. Во время своего похода отряд де Сото наткнулся на несколько заброшенных деревень и обнаружил дома, в которых лежали разлагающиеся трупы людей, погибших от моровой язвы. Как и при вторжении в империю инков, патогенные микроорганизмы Старого Света опередили испанцев. Инфекционные заболевания могли попасть по суше из Центральной Америки, прибыть с предыдущими европейскими гостями или быть завезены калусами - коренными американцами, жившими на юго-западном побережье Флориды, которые, как известно, в начале XVI века плавали на каноэ на Кубу для торговли.

В конце весны 1542 года на берегу Миссисипи де Сото умер от лихорадки. Источники расходятся во мнении, где именно он находился - в Арканзасе или Луизиане. Не найдя больших богатств, оставшиеся члены его партии вернулись в Новую Испанию. Когда в конце 1600-х годов французы исследовали районы вокруг реки Миссисипи, большинство крупных поселений и сельскохозяйственных угодий, описанных де Сото, уже исчезли. Дикие бизоны бродили по тем местам, где когда-то были ухоженные кукурузные поля, а большинство общин вернулось к жизни, занимаясь земледелием и промыслом. Миссисипская культура, самое развитое общество в Северной Америке, процветавшее более 500 лет, просто исчезла. Наиболее правдоподобным объяснением является то, что население было уничтожено последовательными волнами инфекционных заболеваний, принесенных европейцами. Будущие конкистадоры де Сото вполне могли занести патогены Старого Света, но, учитывая масштабы разрушений, вполне вероятно, что эпидемии имели несколько источников. Не исключено, что одним из них была английская колония Виргиния, первая, основанная на североамериканском материке в 1607 году.

В том же году английская торговая компания - колония Попхэм - попыталась основать базу на территории современного южного штата Мэн, но отказалась от проекта через четырнадцать месяцев, во многом из-за противодействия многочисленных хорошо вооруженных коренных американцев. Примерно в то же время французы попытались основать поселение вблизи Чатема (Кейп-Код), но оно потерпело неудачу по тем же причинам. И тогда, как ни невероятно, небольшая, разношерстная группа английских сепаратистов, сосланных в Лейден, высадилась в конце 1620 года и сумела основать первое постоянное поселение в Новой Англии. Почему пилигримы добились успеха там, где другие потерпели неудачу? Дело не в том, что они были лучше подготовлены или более многочисленны. Напротив, в период с 1600 1616 по 1619 год по территории Массачусетского залива прокатилась дикая эпидемия, которую, скорее всего, завезли европейские рыбаки или торговцы, промышлявшие там. Некоторые ученые считают, что это была оспа, другие - вирусный гепатит. В любом случае, по оценкам, от этой болезни погибло до 90 процентов населения. Если современные американцы хотят быть исторически точными, то их благодарность в День благодарения должна быть направлена на возбудителей болезней Старого Света, благодаря которым стало возможным поселение колонии Плимут.

Если предыдущие попытки колонизировать Новую Англию наталкивались на ожесточенное сопротивление коренного населения, то пилигримы находили заброшенные деревни и дома со скелетами. Фактически, они построили свое первое поселение в одной из заброшенных деревень коренных американцев и пережили зиму, взяв зерно и бобы из их домов и даже раскопав тайники, зарытые в могилах. Эдвард Уинслоу, один из лидеров группы, писал, что он "уверен, что мы нашли эту кукурузу благодаря Божьему провидению, потому что иначе мы не знаем, как нам следовало бы поступить". Это свидетельствует не только о его удивительной уверенности в себе, но и о шаткости положения пилигримов в первые месяцы их жизни. Эпидемия, опустошившая коренное население за несколько лет до 1620 года, принесла колонистам еще одну пользу: она нарушила баланс сил между соперничающими коренными американскими общинами в регионе. Вампаноаги, которые особенно сильно пострадали от эпидемии, были готовы пойти на союз с англичанами, чтобы укрепить свои позиции в борьбе с коренными американскими общинами, которые пострадали не так сильно. Уильям Брэдфорд, еще один видный отец пилигримов, считал Тисквантума (Скванто), коренного американца, который научил поселенцев выживать в новых условиях, "особым инструментом, посланным Богом". На самом деле он был так готов сотрудничать, потому что за несколько лет до этого его община была полностью уничтожена болезнью.

Пилигримы возглавили волну иммиграции пуритан из Старой в Новую Англию. В течение следующих двух десятилетий многие бежали от религиозных преследований Карла I, и 21 000 из них оказались в Северной Америке. Новоприбывшим помогла еще одна эпидемия оспы, которую они почти наверняка завезли в 1630 году и которая сократила оставшееся коренное население Массачусетса вдвое. В течение следующих нескольких десятилетий эпидемии повторялись снова и снова, делая возможным заселение Северной Америки. Как и конкистадоры до них, пуританские поселенцы восприняли уничтожение коренных американцев как знак Божественного провидения. Джон Уинтроп, первый губернатор колонии Массачусетского залива, отмечал в 1634 году: "Что касается туземцев, то они почти все умерли от оспы, так что Господь очистил наше право собственности на то, чем мы владеем"

Алексис де Токвиль, французский политический теоретик, посетивший Соединенные Штаты в 1830-х годах, писал: "Мне кажется, я могу увидеть всю судьбу Америки в первом пуританине, высадившемся на этих берегах". 21 000 поселенцев, прибывших в течение двадцати лет после основания Плимутской колонии, были единственным значительным притоком людей в Новую Англию до начала иммиграции ирландских католиков в 1840-х годах. Колонисты стали "племенным скотом янки Америки" и к концу двадцатого века размножились до 16 миллионов человек. Их влияние выходит далеко за рамки численности. В отличие от жаждущих удачи конкистадоров, пуритане отправились в Новый Свет, чтобы построить новое благочестивое общество, где они могли бы растить свои семьи, не подвергаясь преследованиям. Они привезли с собой институты, способствовавшие зарождению капитализма, в первую очередь правовую систему, в которой большое внимание уделялось правам собственности и защите от злоупотреблений государственной властью. Североамериканские колонисты жили лучше, чем у себя на родине, из-за отсутствия могущественной земельной аристократии, многие из которых контролировали свои обширные владения со времен нормандского вторжения в Англию в 1066 году. Политическая и экономическая система, созданная поселенцами на северо-восточном побережье, сохранилась и после обретения независимости и помогает объяснить, почему Америка превратилась в одно из самых индивидуалистичных и богатых обществ, которые когда-либо видел мир.

Европейский колониализм также оказал длительное влияние на Африку, но, в отличие от Северной Америки, ее бывшие колонии сегодня являются одними из самых бедных стран в мире. Инфекционные заболевания также сыграли решающую роль в развитии Африки.

Могила белого человека

Каждому, кто рос в Великобритании в 1980-х годах, было трудно отделаться от мысли, что Африка - или, по крайней мере, Африка к югу от Сахары - одинаково бедна и беспомощна. Это был регион, "где ничего не растет, не льется дождь и не текут реки", как говорится в рождественской песне Band Aid 1984 года. Однако люди в Европе не всегда думали об Африке подобным образом. Средневековые карты известного мира изображают ее как регион огромного богатства. На этих картах мира изображен континент не просто с реками, а с реками золота. Возьмем, к примеру, Каталонский атлас: огромную иллюминированную карту, созданную примерно в 1375 году и приписываемую майоркинскому еврейскому картографу Аврааму Креску. У побережья Западной Африки изображена лодка, сопровождаемая текстом: "Корабль Хауме Феррера отплыл к Золотой реке 10 августа 1350 года". В атласе есть и другие признаки того, что европейцы считали Африку регионом удивительных богатств. В центре Сахеля находится карикатура на Мансу Мусу, малийского правителя XIV века. Он сидит на троне с золотой короной на голове, а правой рукой подносит золотой диск берберу на верблюде. Надпись рядом с Мусой гласит, что "этот король - самый богатый и знатный правитель всего региона из-за большого количества золота, найденного в его землях".

Карты, подобные Каталонскому атласу, были созданы на основе последних сведений, полученных от путешественников и торговцев, проезжавших через Майорку. Хотя они не всегда точны с географической точки зрения, они многое говорят нам о том, как современные европейцы понимали другие части света. Западная Африка ассоциируется с золотом, потому что этот регион был основным источником этого драгоценнейшего металла в христианском и мусульманском мире в Средние века. И хотя "Золотая река" является мифической, Муса существовал, и его контроль над золотыми рудниками Западной Африки сделал его немыслимо богатым. Большая часть того, что мы знаем о богатстве Мусы, происходит из описаний его впечатляющего паломничества в Мекку в 1324-1325 годах. Говорят, что он взял с собой в хадж 18 тонн чистого золота, и благодаря его щедрости цены на золото в Средиземноморье снизились на несколько лет. Через десять лет картографы стали включать его в свои работы. Это паломничество буквально нанесло Мансу Мусу и его огромные богатства на карту мира.

Карты, подобные Каталонскому атласу, а точнее, идеи, которые они отражают, привлекали иберийских искателей удачи. В начале 1400-х годов португальский принц Генрих Мореплаватель собрал команду моряков и картографов, чтобы исследовать и нанести на карту побережье Западной Африки. До этого момента все золото, которое импортировалось в Европу, перевозилось через Сахару на южный берег Средиземного моря караванами верблюдов. К середине века португальские корабли нарушили монополию на сухопутный путь через пустыню. Итальянские современники называли Жуана II, короля Португалии в 1490-х годах, il rei d'oro из-за его доступа к рынкам золота Западной Африки. Португальцы приобретали африканское золото скорее благодаря торговле, чем военным победам. Они основали ряд торговых постов (фейтория) вдоль побережья Западной Африки, главным из которых стал большой форт Сан-Жоржи-да-Мина на Золотом берегу в 1482 году. Здесь европейские товары обменивались на золото, а также пряности и порабощенных людей. Португальцы даже не были равными в этих начинаниях. В большинстве случаев хозяева диктовали условия пребывания европейских искателей удачи, а нарушивших правила ждало суровое наказание, вплоть до смерти.

Мотивы португальцев позднего средневековья были очень похожи на мотивы испанских конкистадоров. Экспансия османов закрыла прибыльные возможности в Средиземноморье, поэтому искатели удачи устремились в Атлантику в бешеном поиске богатств, прежде всего золота. И, как и в Северной и Южной Америке, на их пути встали могущественные государства. Но опыт португальских исследователей разительно отличался от опыта их испанских современников. В то время как империи мексиканцев и инков рухнули, западноафриканские государства остались непоколебимыми. Португальцы совершили лишь незначительное вторжение в этот регион. Они так и не нашли рудники, где было выкопано золото Мусы, и не контролировали территорию за пределами нескольких изолированных феодальных владений на побережье.

Инфекционные заболевания стали причиной совершенно разных результатов. Колонизация Америки стала возможной только потому, что на помощь конкистадорам пришли патогенные микроорганизмы Старого Света. Португальцам не повезло. Побережье Западной Африки было связано с остальной Европой и Азией транссахарскими торговыми путями. Куда путешествовали люди, туда же попадали бактерии и вирусы. Поэтому люди, жившие вдоль этих путей или вблизи портов, должны были выработать иммунитет к инфекционным заболеваниям, которые были распространены в Европе. Но Африка в то время отличалась от Европы в одном ключевом отношении: она была относительно малонаселенной. Многие люди в глубине Африки жили изолированными общинами - они не подвергались воздействию патогенов Старого Света и поэтому не выработали устойчивость. Такие болезни, как оспа, корь и грипп, могли бы представлять опасность для этой последней группы, если бы только европейцы могли путешествовать по всему континенту. Но болезни, переносимые комарами, сделали это практически невозможным.

Западная Африка была и остается чрезвычайно благоприятной средой для двух инфекционных заболеваний, переносимых комарами. Plasmodium falciparum вызывает самую смертоносную форму малярии. Он может размножаться внутри самки комара только в том случае, если температура воздуха в течение трех недель превышает 20 градусов Цельсия. Когда погода становится жарче, цикл ускоряется. Малярия фальципарум процветает в тропическом климате. Комары Anopheles gambiae откладывают яйца в стоячую воду, а ее много в сырой и влажной Западной Африке. Поэтому малярия была настолько распространена в Западной Африке, что избежать укусов зараженных комаров Anopheles было практически невозможно. Врожденный иммунитет не обеспечивает практически полной защиты. Даже сегодня малярия ежегодно убивает сотни тысяч людей в странах Африки к югу от Сахары, большинство из которых - маленькие дети, впервые столкнувшиеся с болезнью. Те, кто не умирает в детстве, могут повторно заразиться и стать носителями плазмодия, но по мере развития сопротивляемости организма редко проявляются какие-либо симптомы, кроме слабых. Таким образом, малярия является относительно безобидным заболеванием для взрослых, которые всю жизнь прожили в Западной Африке. Напротив, Plasmodium falciparum смертельно опасен для взрослых, которые не выросли в эндемичном регионе, и значительная часть будущих европейских поселенцев погибала от малярии вскоре после прибытия.

Желтая лихорадка также распространена в Западной Африке, но эпидемиологическая динамика отличается. В детском возрасте вирус, как правило, не смертелен, а после одного заражения у вас вырабатывается пожизненный иммунитет, и вы больше никогда не сможете стать хозяином для возбудителя. Но желтая лихорадка - очень серьезное заболевание для взрослых. Жертвы страдают от массивного внутреннего кровотечения. Кровь скапливается в желудке и сворачивается в черную слизь, которую затем вырывает. Желтой лихорадкой это заболевание называют потому, что одним из симптомов является желтуха, при которой кожа, разумеется, становится желтой. Примерно треть заболевших умирает. В отличие от малярии, вирус желтой лихорадки может сгореть в определенном районе, когда там больше нет достаточного количества неиммунных тел для заражения. Но он возвращается снова, когда появляется достаточное количество новых детей или иммигрантов для поддержания новой эпидемии. Несмотря на различия между малярией и желтой лихорадкой, результат с точки зрения европейцев был одинаковым: они погибали в ужасающих количествах, в то время как взрослое население Западной Африки оставалось незатронутым.

Тот факт, что попытки европейцев заселить Америку провалились без помощи инфекционных заболеваний, наводит на мысль, что португальцам пришлось бы нелегко в колонизации Западной Африки, даже если бы малярия и желтая лихорадка не пришли на помощь коренному населению. Но эти болезни, переносимые комарами, создали защитное силовое поле, которое сделало военное завоевание практически невозможным. Писавший в XVI веке Жуан де Баррош, историк, которого называют "португальским Ливием", ярко описал разочарование будущих колонизаторов:

Но кажется, что за наши грехи или по какому-то непостижимому Божьему суду у всех входов в эту великую Эфиопию, по которой мы плаваем, Он поставил поражающего ангела с огненным мечом смертельной лихорадки, который не дает нам проникнуть внутрь, к источникам этого сада, откуда текут эти золотые реки, впадающие в море в стольких местах нашего завоевания.

В конце XVIII - начале XIX веков, когда Британия была на пути к тому, чтобы стать доминирующей колониальной силой в мире, малярия и желтая лихорадка - огненный меч смертельных лихорадок - все еще делали тропическую Африку практически непобедимой. По оценкам американского историка Филипа Кертина, в это время от 30 до 70 процентов европейцев умирали в первый год жизни на западноафриканском побережье; неудивительно, что этот регион был известен англичанам как "могила белого человека". На долю малярии и желтой лихорадки приходилось 80 процентов этих смертей. Ранняя статистика не делала различий между этими двумя заболеваниями, но более поздние данные свидетельствуют о том, что от малярии умирало в пять-десять раз больше людей, чем от желтой лихорадки. Для тех европейцев, которым удалось прожить в колонии год, смертность снижалась по мере того, как они заражались, выживали и приобретали иммунитет, хотя риск умереть каждый год по-прежнему составлял примерно один к десяти.