Но оператор не останавливался. Он несся по лестнице, отбрыкиваясь от беловатой грязи и мигом преодолев один пролет. Перила вибрировали и звенели амулетами, будто кто-то раскачивал их сверху.
Или спускался по ним.
– Джанни, остановись!
Оператор обернулся и посмотрел на Этторе. У него было такое же выражение лица, как в том кошмаре, когда Джанни увидел кровавый «Корабль утопленников», несущийся к берегу в грозу. К мокрому лбу оператора прилипли пряди волос. Страх и инстинкт самосохранения прорвали дамбу.
Хор голосов, кричащих «Ньямби, Ньямби», становился все громче.
Этторе уже почти добрался до середины второго пролета, как вдруг увидел дверь, ведущую в большое помещение, вдоль стен которого стояло бесчисленное количество свечей, воткнутых в горлышки больших и маленьких бутылок. В этот момент ноги Джанни заплелись. Он полетел вниз головой по ступенькам, как брошенная тряпичная кукла.
– Осторожнее! – закричал Этторе, порываясь удержать оператора, но тот был слишком далеко. Все, что Этторе мог сделать, – проводить его взглядом.
Не успев подставить руки, чтобы смягчить падение, оператор рухнул лицом на битумный пол. Камера разбилась, экран погас – остался только тусклый свет свечей.
Этторе добежал до места падения и увидел, что пострадала не только камера.
– Боже. Ой, ой, ой!..
Все лицо Джанни было в крови и ссадинах. Видимо, у парня, подумал Этторе, сломаны кости – на лбу и скулах виднелись вмятины размером с монеты, глубокие, как следы от пальцев, которые непоседливый ребенок делает в тесте для пиццы.
– Тихо, тихо, все будет хорошо, ничего, я вытащу тебя отсюда, – прошептал Этторе, стараясь утешить друга и положив его голову себе на колени.
Одно запястье у Джанни было согнуто под странным углом, наверное, сломано, а на полу, как снежинки на черном мраморе, блестели выбитые зубы. Глаза оператора не могли смотреть в одну точку и косили вправо.
– Этторе, помоги, мне больно, мать твою!
Джанни шумно дышал, прижимая руки к груди. Расширенные зрачки напоминали костяные пуговицы. Может, сотрясение мозга или просто последствия шока.
Этторе рассматривал раны друга целую вечность, потому что не хотел поднимать глаза – за порогом, рядом с ним, стояли люди, глядя на него в упор, повторяя проклятое слово, ради которого он и Джанни спустились сюда, и при свете свечей их острые тени на стене тянулись к нему, как зубы свирепого зверя, готового проглотить свою добычу.
Он услышал шаги.
И знакомый голос.
– Хорошо. Вы приходить, да. Теперь вы видеть ньямби.
Айеби.
Подняв голову, Этторе уперся взглядом в суровое лицо угандийца. Выражение глаз у него было задумчивым.
– Мне очень жаль вас, босс. Я не хотеть, серьезно. Но ньямби должен жить. Ньямби хотеть есть.
В воздухе плыл дым от свечей, делая вонь совершенно невыносимой.
– Айеби, послушай, – начал Этторе, но вдруг почувствовал, как угандиец, наклонившись, берет его за подмышки, заставляя встать.
И следовать за ним.
– Идти со мной, – сказал Айеби, хватка которого не допускала возражений, и измученный Этторе, не в силах сопротивляться, позволил угандийцу тащить себя за собой.
Помещение оказалось меньше, чем то, что было наверху, – наверное, в годы работы гостиницы здесь находился погреб для элитных вин. Теперь же подвал превратился в нечто вроде храма, где поклонялись тому, что может привидеться только в бреду, святилища, где смешались священное и мирское, как в религиях сантерии и вуду.
На полу валялись пустые бутылки и разбитые в щепки деревянные полки, а с кирпичного потолка свисали кованые люстры, на которых были развешены всякие амулеты, рыбьи кости, распятия, мыши, казавшиеся мумифицированными, большие ракушки, морские звезды, отполированные морем деревянные доски, напоминавшие идиотские маленькие обелиски, кости, клубки четок, мягкие игрушки, крабы и большие сероватые креветки. Некоторые были еще живы, шевелили усиками и, словно нахмурившись, наблюдали за происходящим вокруг своими глупыми глазами.
Лежавший у основания лестницы Джанни что-то крикнул, но слова заглушило пение десятков ртов с мясистыми губами: это пели мужчины и женщины, стоявшие вдоль стен. Сложив руки, они восторженно смотрели перед собой, как будто находились в склепе святого. Никто из них не обращал на Этторе внимания. То, что он находится здесь, казалось само собой разумеющимся. Позы людей выражали покорную готовность принять неизбежное, выполнить свой долг.
– Ньямби! Ньямби! – начал подпевать Айеби, очень осторожно подталкивая Этторе к центру помещения, в желтоватый полумрак, куда почти не добирался свет свечей.