– Вот он, видели? Еще раз отмотай назад…
Оператор послушно понажимал на клавиши.
– Вот-вот, вот он!
Они молча уставились на застывшую на паузе картинку. На ней Этторе выглядел как пиксельная скульптура, а над головой, на трубах, виднелось бесформенное пятно.
– Что это такое? Увеличить можешь?
– Немного. Могу даже качество сделать получ…
Сначала Этторе не понял. Не понял, почему слова коллеги оборвались, перейдя в приглушенный вопль, который вырывается из горла испуганного зверя. Не понял, почему Поретти, всегда такой бесстрашный, когда дело касалось, по его мнению, защиты итальянских интересов, вдруг начал надтреснутым голосом умолять увести его отсюда. Но в первую очередь, не понял, почему Айеби скрылся в темноте, двигаясь, как в замедленной съемке, будто стал частью сумасшедшей игры полусвета, пойманной в ловушку камеры. Исчез, попятившись в сторону, с улыбкой, в которой больше не было ничего обаятельного или дружелюбного, – нет, она превратилась в жесткую ухмылку, говорящую о признании вины и оправдании своих действий. Иногда жизнь ставит нас в ужасное положение, да, так бывает, мы ничего не можем с этим поделать, извините, у меня не было выбора…
Потом Этторе Рачити присмотрелся к маленькому изображению на экране, и редкие волосинки у него на шее встали дыбом, вонзившись в кожу, как крошечные булавки.
– Не может быть, – пробормотал он.
Это ни мышь, ни собака, ни случайный пиксельный хаос, сохраненный камерой.
Это ребенок. Голый ребенок, который полз по трубам в зловонном подвале бывшей гостиницы. Лет пяти или шести, но возраст не имел значения, потому что, глядя на него, становилось понятно – это не обычный ребенок.
Не живой ребенок.
Его лицо, точнее, то, что от него осталось, было повернуто к объективу, словно он хотел попасть в кадр, как маленькая звезда театра абсурда. Разорванная в некоторых местах кожа головы с копной темных локонов обнажала пучки мышц и кости черепа. Глаз не было. Вместо них в орбитах тонули две гнилые сливы, в которых при голубоватом свете камеры Этторе разглядел лишь пустоту и голод. Маленький вздутый живот, тонкие ножки-палочки, кривые мягкие ручки, вцепившиеся в трубы.
Кожа дряблая, как у утопленников.
Мокрая от воды.
Голова немного наклонена набок – так иногда делают собаки, когда не понимают, что происходит. Во рту, слишком большом для такого маленького существа, виднелись сотни крошечных острых зубов.
Рыбьих зубов.
Этторе затошнило, он сглотнул. И услышал, как что-то ползет справа от него, со зловещим тихим скрежетом и шелестом разрываемого бумажного конверта.
Но эти шорохи тут же заглушил другой звук. Который заставил всех троих сбиться в кучку, словно испуганных детей, оказавшихся в пещере.
Хохот. Смех маленького ребенка. Абсолютно счастливый, но совершенно неживой, сиплый и захлебывающийся, он напоминал бульканье морской воды в горле и создавал ощущение угрозы, неминуемой физической расправы.
Первым заговорил Джанни. Его трясло:
– Что это за чертовщина? Где Айеби? Айеби!
Оператора было не так-то просто напугать. Он успел поработать в Косово и Афганистане, а начинал со съемок дорожно-транспортных происшествий. Услышав его дрожащий голос, Этторе вышел из оцепенения.
Оторвал взгляд от камеры и увидел, как за колонной что-то шевелится. Взрывы смеха повторялись снова и снова, доносясь из разных углов комнаты. Сначала слева, потом справа, с потолка, из бокового коридора и, наконец, откуда-то издалека – из кромешной тьмы.
Поретти не выдержал и рванул к выходу, шепча бессвязные проклятия.
Этторе посмотрел на коллегу в поисках совета, но тот лишь засыпал его вопросами.
– Ты видел? Ты тоже это видел? Что это было? Что? Что, черт возьми, происходит здесь, в подвалах?
– Не знаю, Джанни. Не… Но надо уходить. Пошли! Давай убираться отсюда. К выходу!
Пока они бежали к двери, Этторе заметил существо, которое быстро ползло по стене, как толстая сколопендра-альбинос. Подвал и пространство под потолком наполнилось враждебными звуками. Коготки
тик-тик-свисккк