Я лишь покачала головой, мысленно простонав, что тетка Маргоша неисправима.
И она немедленно это доказала, коварно добавив:
– А я тебе за то калач куплю. И орехов в меду.
– Ну, ежели орехов… Я кстати, левитацию еще освоила, так что теперь вообще удобно нести будет.
– Леви… чего? Прости Единый, но звучит непотребно!
– Леви-того, – рассмеялась я. – И в лантуанском языке нет ничего непотребного, уверяю тебя.
– Мудрено ты говорить стала, Хелька, – покачала головой тетка Маргоша, но почти сразу решила: – В любом случае – как бы ни называлась, лишь бы в хозяйстве пользительна была!
Мы походили по торговым рядам, доверху наполнили разнообразными вкусностями здоровенную корзину и пошли к избе, что располагалась на центральной улочке нашей деревушки. И, несмотря на то, что стояла скорее в дальней ее стороне, – местоположением мое семейство все равно гордилось.
– А где все? – спросила я, щелчком пальцев снимая заклинание, и плывущая за нами по воздуху корзина смачно плюхнулась на лавку.
– Ох ты ж, грубо то как! – бросилась к ней тетка. – Яйца бы не побились!
– У тебя куры перевелись?! – практически ужаснулась я, не в силах представить себе ситуацию, когда тетя бы покупала молоко или яйца на рынке.
– Единый с тобой! Гусиных купила… на завтрашний обед.
– Так где все? Дядя, сестрица младшая? Да и брат.
– Дядька на промысле, к завтрему вернется. Брату твоему, Гарошу, не до нас – на сносях жинка его. Завтра заскочит. Ну а Линка у сестры моей гостила, тоже завтра приехать должна. Так что вдвоем мы сегодня. Бросай вещи и садись, кормить тебя буду. А к ночи баньку стопим! Ты уже, наверное, и забыла в своих городах, что такое настоящая баня!
Я лишь кивнула и радостно убежала в свою комнату, которую некогда делила со старшей дочерью тети и дяди.
И действительно. И накормили меня, и напоили, и в баньке попарили!
Так что в итоге вырубилась я, как только моя голова коснулась подушки.
И спала долго, сладко, почти до следующего обеда.
Оказывается, действительно соскучилась я и по деревенскому говору, и по хитрости, элементарной в своей простоте. И про простодушию. И по дому!
В академии все было совсем иначе. А тут – душой за вечер отдохнула.
После помпезности столицы родная деревня показалась невероятно уютной. Занесенные снегом, ее небольшие домики напоминали шары-игрушки, что продавались в лавках столицы. У Кари была такая, ей нравилось трясти шарик и после этого класть голову на руки и наблюдать, как медленно оседают белые искры.
Я же могла любоваться этим прямо из окна дома. И трясти ничего не надо!
Действительно умиротворяло.
– Хелли, иди обедать! – раздался зычный голос тети.
– Сейчас! – не оборачиваясь, крикнула я и, еще несколько минут полюбовавшись на зимний день, вскочила с колченогого стула. Впрочем, стоял он вполне устойчиво! У дядьки была потрясающая суперспособность: он совершенно не умел делать красиво, но зато всегда получалось надежно. То есть если курятник, то вкривь и вкось – но стоял десятилетиями! Если забор, то издалека было непонятно, как он остается в вертикальном положении, но ни единая курица у нас со двора за это время не убежала!
Тетка рассказывала, что первые годы ругалась на это все и требовала, чтобы оно было не только качественно, но еще и симпатично. А после махнула рукой и лишь смеялась, что главное – детей хороших муженек делает! А все остальное – да боги с ним. Пережить можно!
Я стащила с себя самодельный плед, в котором сидела, настолько старый, что шерсть стала мягкой и уже не кололась, и бросила на узкую кровать. Дом был сложен из цельных бревен и отапливался, конечно же, печью, ни о каком магическом отоплении тут и не слыхивали. А стало быть, в комнатах всегда было прохладнее, чем в главной горнице, она же столовая с печкой, а за стеной – тоже печка, в кухне. В спальне сидишь в шерстяных носках, а к обеду чуть ли не в трусах и сарафане выходишь.
Тетка, явно принаряженная, суетилась, накрывая на стол.
– У нас гости? – подозрительно прищурилась я, наблюдая, как тетушка расставляет тарелки на чистую (красно-белую!) скатерть.
– Да так, заскочат, – хитро отвела она глаза.