— Не разговаривать! — крикнул Борский и почувствовал, как последние остатки хмеля улетучиваются из головы.
Ездовые молча переглянулись, и высокий, широкоплечий, с приплюснутым носом Василий стал не спеша собираться.
— Куда подать? — спросил он.
— Отсюда поедем. Водка есть?
— Непьющие, товарищ капитан, видит бог.
— Не хитрите!
— Трошки спирта.
— Взять с собой.
— Куда же это вы все-таки, товарищ капитан, в такую ночь?
— Людей искать. Людей, понимаешь?
— Дезертиров, что ли?
— Людей, говорю. Побыстрей, Василий!
Василий молча вышел за дверь. Холодный воздух ворвался в комнату, пар заклубился в дверях.
Через несколько минут резвая Пулька мчала сани по глубокому снегу. Ветер заметно ослабел, хотя поземка все еще кидала снег в лицо. Борский закутался в тулуп. Рядом с ним сидел Василий, слегка отпустив вожжи и привычно чмокая губами.
Пулька рвалась вперед, мерно поскрипывали оглобли, легкие санки подскакивали на ухабах. Борский ощущал каждое движение сильной лошади.
«Застоялась», — привычно отметил он.
Тщетно вглядывался он в черноту ночи, силясь хоть что-нибудь увидеть. Он уже понимал, что путешествие предпринял опасное и почти бесцельное: в такую пургу отыскать танк — все равно что иголку в стоге сена. Но что-то звало его вперед, тянуло на риск, к опасности.
Слова комбрига еще звучали у него в ушах. Он им докажет. Докажет Кочеткову, Щербаку — всем, что он не мальчишка, не хвастун, не «иранский принц». Спасибо Верочке. Она вела его крутой и правдивой стежкой. Она стала необходимой... Когда танцевали, он рассказал ей о своем разговоре с полковником и Щербаком, а она ущипнула его и сказала: «Ты должен поехать! Ты не такой плохой, каким кажешься им, ты должен доказать всем... В степи замерзают люди. И ты их спасешь. Ты докажешь, какой ты на самом деле! Поедем вместе». И он понял, что поедет, — один, конечно, — что не может не поехать, что без Верочки он в жизни пропадет. Он поцеловал ее...
Лошадь вдруг остановилась, запрядала ушами и тихонько зафыркала.
— Что случилось? — спросил Борский, отвлекаясь от своих мыслей.
— Волки шалят, должно, — равнодушно ответил Василий и снова зачмокал губами. — Но, хлопочи, хлопочи, миляга.
Но Пулька, не двигаясь с места, мотала головой и храпела, готовая вот-вот отпрянуть.
— Вот те раз, — протянул Борский. — Не было печали.
Ездовой встал с саней, вышел вперед и, схватив Пульку за повод, повел, приговаривая: «Давай, давай, миляга, ишь ты, серого испужалась. Главное — дорогу не потерять».
Это успокоило Пульку. Она двинулась вперед и затрусила рысцой. Оглянувшись, Борский увидел далеко за санями две бледно светящиеся точки, то исчезавшие, то появлявшиеся вновь.
Он беспокойно ощупал на боку пистолет. Пусть волки, пусть опасность, тем лучше! Он докажет. Полковник поверил в него.
Василий взмахнул кнутом.
— Неподалеку деревня, небось не ухватят.
Пулька понесла резвее.
В приливе озорства Борский вытащил пистолет и выстрелил в воздух. Выстрел гулко разнесся по степи, эхом ударился о деревья перелеска, утонул в сугробах. И снова наступила тишина, только скрип оглобель и трудная работа Пульки, временами увязавшей в снегу, нарушали безмолвие ночи.