— Ладно. Не об этом речь. Ты меня-то привлекай, не стесняйся. Дальше-то совсем пузо на нос полезет. Как ты с таким с делами справляться будешь? Родишь ещё раньше времени, ни туда ни сюда.
Дуся остановилась и пошла к плите погасить газ под чайником. На столе в мисочке стояли нарезанные овощи для супа. Женщина забрала чайник и разлила кипяток по бокалам. Марья Антоновна наблюдала за ней.
— И ещё должна признаться. Я твоим сродственникам намекнула на твоё положение. Пусть подумают маленько.
— Ой, Дуся, ну зачем ты?
— Я и про ихнего спросила. Небось, интересно тебе, как ему там на нарах?
Марья Антоновна ничего не ответила, но Дуся, растолковав её тревожный взгляд как интерес, продолжила:
— Пишет, что нормально у него всё. Хлеб печёт на всю колонию. Приспособился, видно, к жизни как-то. У тебя как, душа-то не сжимается при мысли о нём?
— Не хочу я о нём говорить, Дуся. Ничего хорошего не скажу.
Очень кстати начал Валерка к матери приезжать с конца апреля. Марья Антоновна совсем раздулась, стала похожа на неваляшку. Вот Валерка, раньше времени постаревший из-за алкоголя, теперь и приносил Марье Антоновне воды, а Дуся приходила полы протирать. Два огорода с сыном засеяла. Кастрюли все большие по-соседски спрятала, велела маленькими пользоваться и готовить почаще, картошку сидя чистить, чтобы спина не затекала. Думала, как бы разжиться пелёнками, а тут приехал темноглазый один с какой-то бабёнкой больно красивой на машине. Привезли две большие коробки. В одной как раз и были пелёнки, костюмчики всё жёлтые да зелёные (не знает даритель, кто родится — пацан или девка), простынки, одеялко, игрушки и прочие мелочи. А во второй коробке коляска оказалась бежевая. Евдокия Вениаминовна сразу прихватила мужичка, который именем Кирилл назвался, и попросила эту коляску собрать, а то ведь бабы могут и не сообразиться, как это сделать. К коляске прилагалась ещё маленькая люлечка с ручками, которая в большую люльку легко вставлялась и вынималась.
— Кирилл, от кого подарочки-то? — насмешливо и довольно уточнила Евдокия Вениаминовна.
Мужчина совершенно не смутился, потому что привык с разными людьми разговаривать.
— А есть на свете такой Палашов. Слышали о нём?
— А! Да-да. Доводилось и говорить с ним. Спасибочки ему большие передавайте и от Машенькиной соседки.
— Люба, поехали, — позвал Кирилл свою красавицу, которая с Марьей Антоновной в комнате сидела и расспрашивала, пока та пелёнки разбирала.
— Иду, Кир.
И быстренько так с Марьей Антоновной попрощалась и вышла к молодцу своему. Бабёнка не только красивая, но и понимающая.
С того дня от сердца отлегло, и вопрос, во что малютку одевать и пеленать после рождения, отпал.
Теперь, в конце мая, когда роды могли начаться в любую минуту, Евдокия Вениаминовна заглядывала к соседке по два-три раза и задерживалась подольше.
И двадцатого мая прибежала, засуетилась сразу с хозяйством, а потом на Маню посмотрела, а у той судорога боли на лице. Все кастрюльки побросала и к ней.
— Что? Началось уже?
— Да уже с час как, — ответила Марья Антоновна, когда отпустило.
— А чего ж ты, дура, сидишь тут одна? Надо скорее вызывать скорую.
— Ой, не суетись, Дуся, — отмахнулась Марья Антоновна. — Я Ванечку рожала часов двенадцать. Ещё долго. Успеем.
— Дура ты, дура. То Ванечка был, а это, допустим, Васечка. По-другому родиться может. Я бегу к Валерке, пусть скорую вызовет, и сразу к тебе.
Евдокия Вениаминовна помчалась обратно к себе в домишко. Растолкала спящего ещё Валерку. Когда до того дошло, что за дела, вскочил и начал шевелиться. Пока мать ждала сына, проинструктировала его, что тому говорить во время вызова. Как умылся, оделся, выскочили они вдвоём из дома и в разные стороны разбежались.
Машу застала над сумкой. Та проверяла: всё ли приготовила-положила необходимое. Как зашла, она стала перечислять вслух содержимое сумки.
— А в чём поедешь? — вдруг вспомнила Дуся самое главное.
— Там, в шкафу…
— Что?! — в недоумении воскликнула Евдокия Вениаминовна.
— Воды отходят. Я вся мокрая.