Гостьей заинтересовалась кошка Тельняшка, видно, учуяла собачий дух. Евдокия Вениаминовна нагнулась и приласкала питомицу.
— Раздевайся. У меня натоплено.
Соседка скинула с плеч телогрейку, чуни снимать не стала — на улице не грязно пока.
— Слушай, Маня, разговор у меня к тебе есть.
Марья Антоновна зажгла конфорку под чайником, достала из тумбочки банку варенья.
— Да ты садись, Дусь, садись.
Евдокия Вениаминовна устроилась за столом.
— Я тут супчик себе готовлю. Ну да ладно, потом.
Она принесла два бокала, чайные ложки, варенье, выложенное на блюдечко. Расчехлила из целлофана нарезанный белый хлеб в плетёной хлебнице.
— Угощайся. Чем богата.
Чайник равномерно зашумел.
— Ты мне вот что скажи: долго ты ещё ерундой страдать будешь? Мы с тобой бабы одинокие, держаться должны друг за друга. А ты что делаешь? Шила ведь в мешке не утаишь, Машка. Иди ко мне сюда, сядь. Как хочешь, но пора объясниться. Или ты тут втихаря и выносить задумала, и родить? А справишься?
Марья Антоновна поднесла заварочный чайник, налила заварку в бокалы, села.
— Не знаю, Дуся, не знаю.
Женщина вздохнула и прямо в глаза соседке посмотрела:
— Что тебе рассказать? Давай, спрашивай.
— Это он, да? Шельмец этот? Имя я могу его в этом доме произносить?
— Да говори, чего уж.
— Тимка, стервец, удумал?
— Кто ж ещё?
— Ух, душа его забубённая! Силой взял?
— Нет. Моим бессилием воспользовался. Да чего теперь об этом? Назад ничего не воротишь.
— Эх, Машенька ты моя горемычная!
— Не начинай, Дусь. Не трави душу. Долгие месяцы успокаивалась…
— А этот что, вихрастый, помогает тебе? Соседку в сторону, а от чужого мужика помощь принимаешь?
— Ты про Евгения Фёдоровича?
Дуся кивнула.
— Да, приняла его помощь. Понимаешь, он во всей этой истории нашей разбирался и со всеми участниками беседы имел. И не знаю, что на него нашло, ведь, правда, чужой человек, но с самого первого дня он меня жалеть начал. Сама понимаешь, одна я, без мужика. Помочь некому. Надежда только на добрых людей. А к тебе я как раз идти собиралась, да похвастать нечем, вот и тянула, не шла. Думаю, надо пойти Дусе всё рассказать, а то мало ли что со мной случится, никто ведь не присмотрит, не поможет. А ты тут рядышком всегда. Ну, думаю, Бог даст, выношу и рожу, а коли нет, так тому и быть. Меня же теперь окромя вот этой души маленькой, что в пузе моём живёт, ничего на земле не держит. Но она, видать, прочно за жизнь зацепилась. Тимкины, будь он неладен, корни.
— Да, Маш, Тимкины корни. Но и твои ведь корешочки тоже есть.
Марья Антоновна уронила голову в ладонь.