Евгений видел, как под натиском ласковых женских слов рушится Володькина оборона. Он догадывался, что Лене не трудно из него верёвки вить. И вот Володя, наконец-то, переступил через себя и свою боль. Он подошёл к больничной койке и опустился коленями на пол, чтобы их лица были рядом. И тут он словно опомнился. Обернулся к Евгению и сказал:
— Палашов, какого чёрта ты ещё здесь? Иди-ка ты к… Миле.
Последовала короткая пауза. И все трое дружно захохотали. Лена, правда, смеялась вперемежку со стонами.
— Спасибо, Женя, что привёз моего дурака! — простонала она.
Продолжая смеяться, Евгений вышел из палаты.
Санитарка протирала пол совсем рядом. С осуждением она проворчала:
— Девка разбилась, а они всё хохочут и хохочут.
Женя тут же откликнулся:
— Дураки мы! Что с нас взять?
И словно в подтверждение своих слов он шагнул к этой незнакомой женщине и обнял её.
Палашову приходилось ходить вокруг да около жизни Милы. Иногда ему начинало казаться, что вдали было бы легче. Он прикладывал очень много сил, чтобы, перечеркнув всё, не броситься на улицу Благушу и не подняться на седьмой этаж.
Приближался медленно, но неуклонно день рождения Милы. Евгений очень хорошо помнил, что он двенадцатого марта. Это был отличный повод сделать подарок Миле и себе. Чтобы передать что-то дорогое, нужно предстать перед её очами, а она и так половину беременности пробыла в волнениях. Ему нестерпимо хотелось увидеть её на сроке почти уже семь месяцев. Возлюбленная и ребёнок в её животе терзали и будоражили его воображение.
Посылать кого-то с цветами ему не хотелось, тем более не годилось бросать их на коврике у входа. Вступать в дополнительный сговор с Галиной Ивановной тоже было нежелательно. Хорошим выходом были цветы в горшке. Можно поставить перед дверью, позвонить и сбежать, как делают дети, когда хотят побаловаться. Цвести такой букет будет дольше, а на память останется растение, за которым придётся ухаживать. Он знал от Милиной мамы, что девушка его отлично помнит и так. Иногда думалось, чтобы лучше уж забыла.
Еле дождавшись вечера двенадцатого марта, он заглянул, возвращаясь со встречи с клиентом, в магазин комнатных растений. Почти с порога он увидел бордовый цветок, кричащий «выбери меня!». Не разбираясь особо в цветах, Евгений подошёл поближе и прочитал на табличке с ценой, что называется это чудо с крупными, напоминающими нарциссы цветами — амариллис. Мужчина не знал, понравится ли подарок Миле, но очень на это надеялся. Это будет послание от него, так что в любом случае не оставит равнодушной. К своему новому другу, счастливцу, который на удивление пережил в магазине восьмое марта и скоро будет у графинечки в руках, он докупил маленькую открытку. Тут же подписал перьевой ручкой, недавно приобретённой и сопровождающей его повсюду. «С Днём Рождения! Я рядом. Сохну по тебе. Женя», — гласила надпись. Он не был уверен, что она помнит его подчерк. Открытку, раскрыв и повернув надписью к стеблю, он поставил в коричневый глазурованный горшок, запакованный в специальную плёнку, расширяющуюся кверху.
На улице уже стояла плюсовая температура, и полы распахнутого чёрного плаща развевались от стремительного шага его обладателя. Он нёс в одной руке портфель с бумагами, а другой прижимал к себе горшок с амариллисом. Проскользнув за кем-то в подъезд, он поднялся в лифте на седьмой этаж. Сердце, оглушая, бухало где-то в ушах. Ему казалось, что он совершает очень нужный, но какой-то ребяческий и глупый поступок. Ненадолго он замер перед дверью, прислушиваясь к жизни за ней, но слышал по-прежнему только собственное сердце. Он осторожно поставил цветок на пол перед ковриком и подумал: «Будь счастлива, любовь моя!» Нажал квадратную кнопку и услышал за дверью мелодию, которая выдала его присутствие.
Евгений резко развернулся и пустился наутёк. Любой волк мог ему сейчас позавидовать. «Чёртов дурак!» — ругал он сам себя, перебирая ногами ступеньки лестницы. Выскочив из подъезда, он торопливо дошёл до здания электрической подстанции, обогнул её сбоку и тут же прижался к выбеленной стене спиной. Он шумно дышал в сгущённый темнотой воздух. Не успел он отдышаться, как дверь подъезда распахнулась, и на улицу выскочила женщина в накинутой наскоро и не застёгнутой куртке. Он повернул голову в её сторону и жадно вгляделся в лицо. Она выбежала под свет фонаря, и он узнал Милу. Щёки заливал румянец, что было так на неё не похоже. Длинные волосы окаймляли лицо. Губы приоткрыты. Из-под куртки выглядывал округлившийся большой живот под просторным недлинным платьем. Она растерянно огляделась по сторонам. Она высматривала того самого глупца, что сейчас в тени, задыхаясь от душевного трепета, подпирал стену, не сводил с неё глаз. Мила его не заметила, пошла, придерживая живот, в сторону опорного пункта милиции, но, не найдя его там, повернула обратно. Прошла немного в другую сторону. Отчаянно провела рукой по волосам, поняв, что всё бесполезно, и понуро побрела в подъезд. Когда дверь за ней закрылась, он прижался к стене затылком и прошептал: «Прости меня, девочка». Он повторил её жест отчаяния и нащупал в кармане сигареты. Тут он понял, что сердце щемит от боли. Хотелось заверить себя, что это от сигаретного дыма или ветра в глазах стоят слёзы. Он чувствовал, что она сейчас плачет. Зря он это сделал, зря. Испортил ей день рождения, вынудил бегать с таким животом, а сам стоит здесь парализованный чувствами и жалеет, хотя должен быть с ней.
День был сложный: несколько встреч с подзащитными в разных СИЗО, изучение нового дела. Палашов вернулся домой, положил ключи рядом с телефоном на тумбочку, ослабил галстук.
Принять душ. Поесть.
Вчера, в воскресенье, его никто не беспокоил, и он успел приготовить щи и гречку с говяжьей тушёнкой (мама готовила такую в детстве). «Щи да каша — пища наша».
Он шёл в комнату, стягивая по дороге пиджак. Получив первый гонорар, он купил себе два костюма — серый, попроще, для повседневного ношения и чёрный, строгий, чтобы надевать в суд. Не успел он войти в комнату, как его остановил телефонный звонок. Он посмотрел на часы — девять вечера. Кому он понадобился двадцатого мая в этот час? Но лёгкие нотки волнения взыграли в груди, потому что… девять месяцев прошло. Серый пиджак прильнул к дивану, а его владелец уже спешил обратно в коридор.
— Да? — поднял он трубку и поднёс к уху.
— Палашов Евгений Фёдорович? — спросили с того конца, прорываясь через помехи, мужским голосом.
— Да. Я слушаю.
— Это Рысаков Валерий Петрович из Спиридоновки, сын Евдокии Вениаминовны, сосед Марьи Антоновны. Я звоню вам по просьбе матери. Она просила передать, что сегодня днём Марья Антоновна родила девочку.
О, чудо-чудное! Это весточка от Марьи Антоновны! За эти месяцы так и не позвонила ни разу, ничего не попросила, не потребовала, хотя знала, что он не откажет, сделает, что угодно.
— Как она? — сталь в голосе плавилась, превращалась в свинец. — Где? Как чувствует себя малышка? Знают ли Глуховы? Расскажите всё, что знаете, Валерий Петрович!
Когда начали наклёвываться первые почки на деревьях, в Спиридоновку потянулись первые дачники. Нежданно-негаданно стал чаще наведываться к матери и Валерка Рысаков. Эта зима и половина весны прошли в деревне без особых происшествий.
За два месяца до этого, перебираясь по скользким корочкам через первые весенние ручейки в галошах на тёплый шерстяной носок, приковыляла в гости к Марье Антоновне соседка её Дуся. Хозяйка хлопотала у плиты в мужских синих тренировочных и длинной тёплой серой кофте на больших пуговицах, под которыми просматривался округлившийся живот. Волосы прибраны в пучок. На ногах — тёплые пушистые тапки. Так её и застала Евдокия Вениаминовна, когда распахнула утеплённую дверь и образовалась на пороге.
— Здорóво, соседка!
— А, Дуся! Здравствуй! Заходи-заходи. Ты по делу или так?